Обычные истории

Фролыч

Свои рецензии как обозреватель газетных публикаций за неделю я обычно писал на бумаге, чтобы не расплываться. Особенно в первые годы работы в газете.Однажды по молодежной ретивости подсчитал в статье заведующего сельскохозяйственным отделом употребленное тринадцать раз слово "нынче", о чем и доложил на летучке.

 

Едва я сел, как поднялся тот самый заведующий отделом, Венедикт Фролыч Блинов, и принялся меня костерить. Примерно так: "Вы поработайте с наше, нашли, кого учить, словом "нынче" не брезговали многие классики, вы тут не статистику разводите, а анализируйте по сути" и т.д. Обиделся старик на меня страшно. Полгода в упор не видел. Мы даже с ним не здоровались. А потом сошлись и ... сдружились. Мрачный, неухоженный, пропахший дымом Фролыч оказался замечательным собеседником и потрясающим книжником. У него дома была очень большая библиотека. А с книжниками я всегда находил общий язык. Фролыч, задетый войной и очень трудной жизнью, высказывался иногда столь оригинально, смело и неожиданно, чего я никак от него раньше не ожидал.

 

 

Благодарен Фролычу и за то, что он не раз, впрочем, как и другие старики, например, Евгений Дмитриевич Головин, всячески поддерживал меня в большой газете. Некоторые его советы в неожиданной формулировке помню до сих пор. Например: "Ты не ерепенься, но и не сдавайся". Или: "Хочешь написать - пиши. А не хочешь - не говори", "Опубликовался на стороне - не радуйся вдвойне".

Закончилась жизнь Венедикта Фролыча, как и многих журналистов, трагически - в болезнях, нищете и одиночестве.

В газете и спивались, и сходили с круга, и теряли квалификацию. У нас даже женщины работали, которые спивались. Идеализировать ничего и никого не хочу. Работа у журналистов тяжелая, по сути, конвейерная. Но про каждого ушедшего помню. Особенно про тех, кто в памяти оставил добрый след. Отчего-то быстро забыл только тех журналистов, кто ничем не увлекался. Но таких было мало. С Геннадием Сассой, Евгением Головиным и Николаем Зыковым мы десятилетиями играли в шахматы. Петя Ивкин, журналист с весьма буйным характером, писал стихи, страстно любил природу. Со многими, в том числе и с нынешним ответственным секретарем, сражались на бильярде, играли в теннис, бегали на стадионе, выжимали пудовую гирю, невесть как попавшую в редакционные коридоры, и даже бросали гранату. Все было в жизни редакции: смех и слезы, дружба и ненависть, любовь и трагедии, спорт и лень.

 

Полковник

 

 

Степан Степанович Белоусов был для "Советской Сибири" несколько неожиданной фигурой. Он попал в сугубо гражданскую среду, где ему, полковнику и бывшему редактору газеты "Советский воин", далеко не все нравилось. Например, интеллигентной и соседствующей с ним кабинетами Марине Ильиничне Рубиной (она у нас заведовала "искусством") он говорил с мягкой укоризной строгого, но воспитанного офицера:

"Что же вы в обком партии идете в брюках?! Вы представляете областную газету..."

- А я с вами вместе не служила, - отшучивалась Рубина. (Вспомнишь об этом и вздохнешь: какие условности!.. Сейчас в любом ведомстве увидишь женщин в брюках и самых смелых нарядах.)

Белоусов занимался у нас вопросами патриотического воспитания как заведующий отделом пропаганды. И занимался хорошо, дотошно, последовательно. Но иногда впадал в утомительные нравоучения, что большинство журналистов злит. Мне, помнится, он говорил: "Тебе надо приближать науку к земле. Слишком много ученых у нас занимаются какими-то отдаленными проблемами..."

"Но на таких проблемах, - парировал я, - вырос Курчатов и появился атомный щит страны".

- Это особый случай, - важно говорил Белоусов и замолкал. В нем была полковничья значительность. Степан Степанович болезненно переживал распад страны. Этот распад ускорил уход многих наших стариков. Они не вписывались в наступившее время. И их мне до сих пор жаль. Люди они были достойные, не мелкие.

Заавторство

В газете не было ничего более неприятного, чем заавторство. Это когда ты беседуешь с человеком, он тебе что-то рассказывает о своей работе, а иногда только соглашается с тем, что ты ему говоришь, а потом ты пишешь за него и ставишь по тогдашней газетной этике не свою подпись, а того, с кем ты побеседовал. А раз подпись не твоя, то и гонорар, естественно, не тебе. В том числе и потому не тебе, что раньше существовали пропорции. Например, такая: двадцать процентов может быть журналистских материалов в газете, а восемьдесят - авторских. Потом пропорции менялись по решению ЦК КПСС: сорок на шестьдесят, пятьдесят на пятьдесят.

Заавторство, как помнится, ненавидели все, не исключая редакторов. Но всегда требовалась видимость широкого участия в газете разных слоев населения. Почти за десять лет работы в промышленном отделе мне, как и другим журналистам газеты, пришлось писать за рабочих, бригадиров, начальников цехов, директоров заводов и многих других. Колонка отзывов на решения партии строилась почти по железному принципу: от промышленности и села - по одному человеку, а еще желательны секретарь низовой партийной организации, учитель и, возможно, актриса или ученый.

Заавторство не только раздражало, но и развращало. Некоторые наши читатели готовы были откликнуться на что угодно, загодя зная, что будет гонорар, а писать самим им, конечно, не придется. А если попросишь самих написать, то тут же отказ. Истина о том, что писать - дело трудное, подтверждалась многократно. Мы в отделе натренировались на заавторстве так, что даже иногда не встречались с нашими "постоянными отзовиками". У меня, например, был безотказный Герой Социалистического Труда. Он сразу соглашался на отклик и никогда не забывал напомнить свой домашний адрес. Для гонорарной ведомости. Главная задача состояла в том, чтобы получить согласие автора. А остальное - дело наше, журналистов.

Мы привыкли к установленному порядку и считали это хотя и противной, но нормой газетной работы. А когда норма была нарушена радикальным способом, то это вызвало оживленные пересуды. Однажды к нам в отдел пришел сотрудник завода "Сибэлектротерм", стесняясь, сунул мне какой-то пакет и быстро ушел, сказав, что "это от Павла Петровича". Мы развернули пакет и увидели две бутылки коньяка. Прислал их мне, как выяснилось, директор завода Лоскутов. А незадолго до... коньяка появилась в газете его обстоятельная статья. Писал ее я, но беседа с Лоскутовым была содержательной и, в сущности, он вполне мог считаться соавтором. Но подпись под статьей, естественно, стояла, как и полагалось, только его, директора завода.

Меня коньяк возмутил, я дозвонился до Лоскутова, а в ответ впервые услышал: "Я статью не писал и не привык получать деньги за невыполненную мною работу. Вы зря прислали мне гонорар. Будем считать, что у нас равноправный обмен: вы мне гонорар, а я вам коньяк". И повесил трубку. Что нам оставалось?! Мы, растроганные, выпили тот коньяк в рабочее время. Другого примера, когда в заавторстве кто-то бы отказался от незаработанного гонорара, я не помню.

 

Дотошный Львов

 

 

Эту историю мне рассказала Танечка Шипилова, работающая у нас теперь обозревателем по вопросам культуры. На заре "туманной молодости" (и газетной - тоже) ее,студентку-практикантку, послали в командировку. Она вернулась из нее воодушевленная, полная впечатлений. Написала статью. В редакционном коридоре ее встретил какой-то лысеющий "глубокий" старик, как она тогда решила, и уважительно приветствовал:

- Здравствуйте, Танечка! Вы уже приехали? В какой район ездили, Краснозерский?

"А какое его дело, - подумала Танечка, - куда я ездила... Он-то тут причем?" И на ходу, не останавливаясь, бросила мимоходом: "В Краснозерский...". На самом же деле она ездила в командировку в Чистоозерный район.

Откуда ей в тот момент было знать, что лысеющий старик - это литературный сотрудник партийного отдела Абрам Михайлович Львов, в работе необыкновенно щепетильный и дотошный человек. В тот день он, видимо, был дежурным по номеру. Как раз по тому, где и появилась статья Шипиловой. В конце статьи было напечатано: "Краснозерский район". Честный и обязательный Львов все уточнил, как и услышал от автора.

В итоге - скандал, выяснение отношений, гнев редактора и т.д.

- Этот случай, - рассказывала Татьяна Николаевна Шипилова, - меня научил, что даже мимолетные фразы в редакции надо произносить точно, ничего не перевирая.

Кроме того, молодости свойственно считать "глубокими стариками" всех, кому "за пятьдесят". Мало ли что там они "наскрипят"?! Теперь мы это по себе знаем.

 

Не их вина, что два Головина

 

Многим из ветеранов мне приходилось писать поздравительно-улыбчивые стихи. В одном из них была такая строчка: "Не их вина, что два Головина". Один из них - Евгений Дмитриевич Головин - заведовал отделом до самой пенсии, а другой - Николай Николаевич Головин - до самой пенсии работал в секретариате. Тогда газета делалась совсем иначе, чем сейчас. Ни о каких компьютерах никто и не слышал. Каждую строчку отливали на линотипах. Колонки этих строчек выставлялись на строго отведенной площади. А если текст не входил, то Николай Головин их тут же сбрасывал с талера.

Однажды он сбросил у моей информации концовку, в которой обыгрывался заголовок. Получилась полная бессмыслица, которую в затянувшемся до ночи номере никто уже не заметил. Утром я влетел, как раненый зверь, в секретариат и почти исступленно заорал: "Кто это сделал?" В секретариате в таких случаях всегда есть несколько железобетонных и неотразимых доводов. Самый популярный: "Газету не растянешь". Самый обычный: "Не растекайся по древу". Самый жалостливый: "Вас много, а мы одни".

Но меня тогда ничто не устроило. Побежал к редактору. Он меня понял, успокоил, а потом процитировал с улыбкой: "Не их вина, что два Головина". Я не помню, чтобы какую-то ошибку допустил Евгений Дмитриевич Головин. Редактор, видимо, это имел в виду.

Машину уже вызвали, или... О вреде пьянства

День рождения сына стал для меня как реабилитация и компенсация за все, что было трагического и горького в судьбе. Это случилось поздно - на сороковом году жизни, и потому стало грандиозным событием. Отмечать его принялся с раннего утра, едва поступила информация. В родильном доме уже шатался и вместо жены поцеловал... форточку. На работу приехал досрочно, но издательство уже работало. Радостной новостью сначала поделился в бухгалтерии издательства. Уж не помню, откуда появилось вино, но снова выпил. К тому времени, пока поднялся к редактору на девятый этаж, выпил еще в двух отделах издательства и в газете "Вечерний Новосибирск", в первом номере которой была когда-то опубликована моя информация.

Пока задерживался на этажах, в редакции журналисты уже приехали на работу, и по кабинетам пронесся всех удививший слух, что поднимается Нотман "в дугу пьяный". Тем более, что этого не бывало ни разу до рождения сына.

Но до кабинета редактора дошел не сразу. Помню, что водка нашлась у Станислава Опарина. Опять выпили. Потом я перецеловал, как рассказывали позднее, всех женщин, будто они вместе рожали мне сына, и, наконец, появился у редактора.

Николай Васильевич сердечно поздравил меня, а потом сказал:

- Ролен! Машину я для тебя уже вызвал. Она отвезет тебя домой.

Вот тут протрезвел сразу. Когда садился в машину, то казалось, что меня лишили всеобщего ликования.

"Добирал" это ликование еще долго. В 1973 году, когда родился сын, удалось опубликовать свои очерки и статьи, а так бывает редко, шесть раз в самых разных изданиях. Гонорары тогда платили приличные, не нынешние рубли-копейки, но на них не купил даже авторучки. Все ушло на семейное ликование. Сын был настолько хорошо "обмыт", что жена наконец взмолилась: "Мы когда-нибудь вернемся в трезвую жизнь?!". Пришлось остепениться. Мы вернулись в трезвую жизнь. Не окончательно, но тогда бесповоротно.

 

Беседы с иностранцами

 

Несколько раз в журналистской биографии было так, что приходилось по целому дню организовывать так называемую культурную программу для иностранных журналистов. Редактор никак не мог забыть, что я когда-то знал английский язык, так как в молодости закончил факультет иностранных языков, английское отделение.

Первый раз сопровождал Питера Темпеста - бывшего корреспондента бывшей коммунистической газеты Англии "Morning star" ("Утренняя звезда"). Питер был здоровенный верзила, немногословный и флегматичный. Российскую жизнь, как он полагал, знает и понимает хорошо. Я не нашел ничего лучшего, как привести Питера в кинотеатр "Аврора" после весьма обильного обеда. Картина, которую мы посмотрели, была занудной до ужаса. Два часа распадающаяся семья делила квартиру. Не скрывая скуки, откровенно зевал, а Питер как уперся локтями в свои длиннющие ноги, так и просидел весь фильм не шелохнувшись.

"Чем же он так заинтересовался?" - пытался догадаться, но так и не догадался.

- Знаешь, - сказал англичанин коммунистической ориентации, - а почему герой фильма не ушел в другую квартиру? Зачем им надо было делиться?

Этот вопрос меня доконал.

- А у них не было другой квартиры, - объяснял я Питеру. - Потому и делились.

- Как не было?! - переспрашивал знаток русской жизни. - Есть же другие квартиры...

- Есть, конечно, - соглашался с англичанином. - Но не для них.

Питер все равно не понял. Жилищной проблемы для него не существовало.

Придя в редакцию, рассказал ветеранам газеты о встрече с Темпестом.

- А у них какие проблемы? - спрашивали наши старики, многим из которых тоже предстояло делить давно заработанную жилплощадь.

- Сейчас Англия, как сказал Питер, - объяснял я, - очень озабочена выведением желтых яиц.

- Чем же белые яйца их не устраивают? Нам бы их проблемы... - вздохнули коллеги.

Второй журналист был из огромной американской газеты. В ней работало в штате и на договорах около трехсот журналистов. Газета имела своих представителей буквально по всему свету. Только в московском бюро "сидело" около десяти человек. Мы беседовали с ним в ресторане о судьбе российской науки. Мажорной эта беседа не получалась. Мой собеседник был убежден, что наша наука скоро развалится, и все подряд талантливые люди окажутся у них, в Штатах. Говорилось об этом не без сочувствия к нам, но тем не менее непререкаемо, без сомнений. Меня это сначала угнетало, а потом стало раздражать.

- Все не уедут, - заверял я, - в том числе и талантливые.

- Мы знаем об этом, - соглашался американец, - что нас и удивляет. Непонятно, что удерживает талантливых людей в России, если у них нет возможностей для реализации? Как вы считаете? Они любят поступать наперекор судьбе?

- Этого они не любят. Но у нас есть поговорка: где родился, там и пригодился...

- А если не пригодился?

- Вот тогда наперекор судьбе...

- Да... - вздыхал американец. - Загадочный вы народ.

Но на эту тему беседовать уже совсем не хотелось.

 

На снимках: Николай Николаевич Головин; деловая встреча в редакции (в центре Николай Васильевич Безрядин).