Великая Отечественная война

Шел трамвай такой-то номер…

 

17.06.2004

 

У нас есть редкая возможность заглянуть в редакцию "Советской Сибири" сорок первого года, узнать, что за люди здесь трудились, как был организован и как оплачивался их труд, какими были редакционные расходы и кое-что еще.

 

Говорят, об ушедших в мир иной - или хорошо, или ничего. Говорят и частенько нарушают это правило, перемывая косточки и родным, и чужим. Но это в быту. Когда же речь идет о фактах, в том числе биографических, которые позволяют нарисовать портрет исторического периода, ценность имеет все: и "положительное", и то, что через призму десятилетий сегодня покажется "отрицательным".

Кто-то, быть может, упрекнет меня за то, что я рассказала о некоторых неоднозначных моментах биографий наших героев. Может, стоило умолчать, что Георгий Доронин называл отца "защитником" Порт-Артура?! Может, не надо было рассказывать, что Наталья Загоровская не только сама подверглась несправедливым обвинениям, но и выступала в роли обвинителя?!

Не знаю, как вы, а я искренне убеждена в том, что малейшее умолчание есть ложь. А значит, получится приглаженный, выхолощенный, положительный портрет, лишенный достоверности. Литература и журналистика того самого исторического периода (и последующего периода тоже) очень этим страдают. Нам же человек интересен во всех его черточках. Мы никого не обвиняем и не судим, упаси Бог. Мы хотим прочувствовать атмосферу, в которой жили и работали наши коллегии, узнать о них как можно больше.

Беда в том, что немногие сохранившиеся официальные документы имеют вредную привычку мало сообщать о творческих успехах своих героев, об их замечательных человеческих качествах, о мыслях и чувствах…

Большой беспризорник

Как, к примеру, рассказать о Григории Косицком, не упомянув, что его неспокойное детство было беспризорным. Что полуголодный, чумазый, неприбранный мальчишка вдоволь наскитался по Донбассу и Северному Кавказу. Эти годы наложили неизгладимый отпечаток на его характер - бунтарский, вольнолюбивый. Тяга к новым впечатлениям и перемене мест неудержимо вела его по жизни. Нежелание "ходить по планочке" и не самое почтительное отношение к различным инструкциям и правилам проявлялись в таких мелочах, как нерегулярное посещение редакционных лекций по марксизму-ленинизму, в нескольких фактах смелого плагиата и путанице с гонорарным фондом.

"Гриша Косицкий. Так и сейчас зовут его друзья. Ведь в их представлении он остался навсегда тридцатитрехлетним, каким его, сотрудника отдела пропаганды "Советской Сибири", провожали на фронт", - рассказывает ветеранский альбом. И в этом "Гриша" заключено многое.

Годы (хотя какой это возраст - тридцать три года?) обтесали и приручили вольнолюбивого парня. Получив все же среднее образование и окончив совпартшколу второй ступени, а после - курсы пропагандистов имени Крупской, он посолиднел и посерьезнел. Сначала попал на Бурлинскую МТС помощником начальника политотдела. Затем продвинулся по комсомольской линии - руководил политучебой в райкоме и горкоме ВЛКСМ города Сталинска.

В нашу газету он пришел в тридцать шестом. Григорий Владимирович стал литсотрудником отдела партийной жизни. Потом еще пару раз менял место работы и снова, судя по тому, что уходил на фронт из редакции, возвращался в "Совсибирочку".

Воевал Григорий Косицкий в отдельном саперном батальоне. Летом 1942 года он погиб, защищая от врага город Ленина.

Не слушай "вражеский голос"

Однажды вечером в редакции произошла странная история, разделившая журналистов на разночисленные группы. Меньшинство готово было назвать случившееся случайностью, но большинство твердо заявляло о преступной потери бдительности и несознательности. Борис Иванович Новиков рассказывал о произошедшем так:

"После ужина я задумал послушать сообщение советского информбюро, включил радио, слышу, женский голос говорит: "Передаем симфонии Чайковского". Я думал, что это станция коминтерна, но через несколько минут началась антисоветская агитация, призыв к колхозникам, чтобы не угоняли скот, не сжигали посевы. Моя ошибка, что я сразу не выключил приемник. Я не знал, что нельзя слушать иностранные станции".

Партсобрание, состоявшееся 18 июля 1941 года, на котором рассматривался вопрос "О политическом легкомыслии некоторых коммунистов и сотрудников редакции", вынесло суровое решение. Бориса Новикова как "наиболее активного слушателя и настройщика радиоприемника" из кандидатов в члены ВКП(б) исключили. Поведение остальных сурово осудили.

Что еще нам стало известно о Борисе Новикове? Что работал он литсотрудником в партийном отделе. Что, как Сергей Евглевский и некоторые другие товарищи, был кандидатом на участие в сельхозвыставке в Москве. Война этим планам помешала.

Страницы биографии Бориса Ивановича, последовавшие за роковым собранием, скрыты пеленой неизвестности. Быть может, он писал апелляцию и вышестоящий партийный комитет не согласился с исключением его из кандидатов в члены партии, быть может, вступил в ряды ВКП(б) позже, уже на фронте, только погиб он будучи коммунистом, более того - парторгом.

"Это случилось на подступах к Киеву. На рассвете тишину вспугнули громовые артиллерийские раскаты. Вслед за огненным валом в атаку пошла пехота. Фашисты открыли пулеметный и минометный огонь. Рота залегла. Казалось, атака захлебнулась.

Вдруг на правом фланге во весь рост поднялся парторг: "Вперед, за Родину!" Ведя огонь из автомата, старшина Новиков ринулся вперед, за ним поднялась вся рота. Вдруг неподалеку разорвалась мина. Сраженный осколком, парторг пал. 18 января 1944 года в отбитом у врага селе Разумницы, что на Киевщине, друзья-однополчане похоронили с воинскими почестями Бориса Ивановича Новикова".

Человек

из грозного лито

Еще один совсибирец, сложивший голову в бою за Родину, Михаил Васильевич Евсеев, никогда не подписывал своим именем статьи в нашей газете, но без его подписи вряд ли статья какого-нибудь иного журналиста могла увидеть свет. Парадокс? Ни в коем случае.

Дело в том, что Михаил Васильевич осуществлял цензуру. Еще на заре советской власти, в конце двадцать второго года, ГПУ передало функции цензуры гублито(позже его стали называть обллит), и с тех пор эта структура тщательно просматривала весь материал, что шел в газеты. Работать в лито могли только проверенные товарищи.

В конце тридцатых годов парторг облита товарищ Попова дала такую характеристику своему подчиненному:

"Товарищ Евсеев с октября 1938 года работает уполномоченным Новосибирского обллита по предварительному контролю при издательстве "Советская Сибирь". Растущий, дисциплинированный товарищ. Быстро овладевает техникой своего дела. Является отличником работы, участвует в общественной жизни".

А сам Михаил Васильевич в коротенькой автобиографии сделал акцент на том, что "из родителей и родственников избирательных прав никто не лишался, репрессиям не подвергался. В белых армиях и учреждениях белых правительств никто из родственников и родных не служил. За границей никто из родственников не жил и не живет".

"Никто из родственников" - общая фраза, за которой боль утраты. Мать Миша потерял, когда ему было пять лет. А когда умер отец, парнишке шел только семнадцатый год. Оставшись один, он не потерялся, окончил ФЗУ, работал слесарем-вагонником. А как вступил в РКСМ, так быстро продвинулся по этой линии, успев побывать и пионерским вожаком, и комсомольским.

Больше о нем нам неизвестно ничего. Есть только маленькое фото из личного дела, на котором кудрявый парень с серьезным выражением лица и горящими глазами.

Осенью

сорок первого...

Альбом хранит такие строки о Николае Лаврентьевиче Шешенине: "Поздней осенью 1941 года отряд, который вел Николай Шешенин, натолкнулся на вражескую колонну, численно превосходящую группу советских бойцов. Отважный политрук поднялся во весь рост и первым бросился в бой. Короткая схватка завершилась полным разгромом противника, но Николай Шешенин в этом бою пал смертью храбрых".

О тех годах его биографии, что предшествовали войне, мне удалось узнать немногое. Родился Николай на Алтае в 1907 году. Что-либо сказать о том, где и сколько он учился, сложно, потому что в графе "Образование" в скудной полупустой анкете стоит прочерк. Возможно, ставя эту черточку, автор подразумевал, что не имеет высшего профессионального образования.

Это предположение не лишено смысла потому, что если бы Николай Лаврентьевич не имел образования вообще, вряд ли, даже во времена жестокого дефицита кадров, он стал бы редактором районной газеты "Красный Алтай", что выходила в Алейске.

Впрочем, в революционные и постреволюционные годы высокая сознательность и верность линии партии нередко восполняли недостаток образования. А Николай Шешенин в очень юном возрасте зарекомендовал себя как комсомольский вожак.

Сначала он был организатором волостного комитета РКСМ, что располагался в селе Ребриха, а чуть позже его секретарем. Затем его переводят в Алейск и назначают секретарем райкома. Через некоторое время Николай Шешенин уже живет в Барнауле и работает заместителем председателя обкома РКСМ и заведующим агитпропотделом, то есть отделом агитации и пропаганды.

В марте 1929 года Николай Лаврентьевич назначается редактором районной газеты. Судя по тому, что его анкета датирована 21 октября 1921 года, уже осенью он был переведен в Новосибирск. В нашей газете Николай работал литсотрудником, сейчас бы сказали корреспондентом, сельскохозяйственного отдела.

В одном из старых протоколов партсобраний мне удалось найти упоминание о праздничном вечере, на котором 26 марта 1932 года "Н. Шешенин сделал сатирическое выступление на тему собкоров". По всей видимости, это был человек, не лишенный чувства юмора и артистических способностей. О том же говорит и наш музейный альбом. Коллеги вспоминали Николая как жизнерадостного и веселого товарища, а также талантливого литератора. В "Сибирских огнях" печатались его рассказы и пьесы.

Жили три брата

О Сергее Евглевском сохранились воспоминания как о чрезвычайно трудолюбивом и преданном любимому делу человеке. Частенько он засиживался в редакции допоздна: править авторский материал - труд несладкий. А в ту пору газета на четверть, если не на треть, состояла из сообщений рабселькоров.

Сергей Иванович не только правил материалы внештатников, он был энергичным организатором авторского актива. Требовательный к себе и другим и в то же время добрый, заботливый товарищ, любимец редакции - таким остался он в памяти тех, кто с ним сотрудничал.

Как и Михаил Евсеев, как и многие его сверстники, Сергей рано потерял родителей. "Я и два брата жили как придется. Младшего, Егора, отдавали в дети. Вася пас овец. А я жил и работал у дяди, мастера маслозавода", - пишет он в своей автобиографии. Несмотря на разруху и голод, на отсутствие родительской заботы, все три брата выжили и, как говорили раньше, "вышли в люди".

Благодаря бумагам, сохранившимся в фонде партархива, мы знаем, кем каждый из них был в марте сорок третьего. Сергей руководил сельхозгруппой экономического отдела "Советской Сибири", Василий редактировал Коченевскую районную газету. А младший Егор служил в рабоче-крестьянской Красной армии. А потом была война. Как погиб Сергей Иванович, как сложилась судьба его братьев, неизвестно.

Добавим несколько штрихов к портрету. Окончив лишь три класса начальной школы и счетоводческие курсы, Сергей Евглевский сделал серьезную карьеру. В его трудовой биографии есть очень интересные моменты. Прежде чем прийти в журналистику, Сергей Иванович поработал и в райкоме партии, и в детском доме. Очень интересно было бы знать, к чему больше лежала его душа. Привыкший опекать младших братьев, он, наверное, был неплохим директором детдома. А судя по тому, как тепло вспоминали о нем коллеги, и товарищем был отличным. В расхожем высказывании, что судьба забирает лучших, что-то есть…

 

10.06.2004

 

 

"Будьте спокойны, верьте, что я, как и многие другие, не пожалею своей жизни за то, чтобы вы вновь жили радостно, счастливо, мирно. Я уверен в нашей победе".

Эти строки могли быть фрагментом очерка о ветеране войны или цитатой из письма, опубликованного в газете в сорок четвертом. Но они ни то и ни другое. Это действительно строки из письма. Письма нашего предшественника, журналиста "Советской Сибири", работавшего в газете во второй половине тридцатых - начале сороковых годов прошлого века, Григория Косицкого.

В канун пятьдесят девятой годовщины Победы в музее редакции состоялась встреча. Ветераны-совсибирцы, чья память обожжена огнем жесточайшей из войн, попросили рассказать в нашей рубрике о журналистах "Советской Сибири", о тех, кто не вернулся в свой дом и в свою газету.109-16

Сделать это оказалось непросто. Главным источником информации до сих пор был памятный музейный альбом, бережно хранящий их имена. Однако он содержит краткие сведения лишь о пятерых из совсибирцев, сложивших головы в сражениях Великой Отечественной, а от остальных до нас дошли лишь фамилии и имена, даже без отчества. Георгий Доронин, Николай Козырев, Абрам Вишняк, Михаил Евсеев…

Удастся ли узнать хоть что-то из биографических данных этих людей, чем жили, чем дышали они, как любили свою профессию, какой была атмосфера в редакции? К огромному сожалению, совсибирские документы, датированные до 1960 года, практически не сохранились. В какой-то степени нас выручили партийные документы. В те времена многие журналисты, занимавшие нерядовые посты и отвечавшие за общественно значимую тематику в газете, были членами партии.

О ком-то рассказали их собственноручно заполненные анкетные листы, о ком-то поведали стенограммы заседаний партийного бюро, а о ком-то только упомянуто вскользь в посеревшем от времени протоколе собрания. Мы были очень рады тому, что удалось разыскать фотографии. Их всего четыре, но цена им высока.

Подруга - гордость

 

Наташа Загоровская родилась в Минске в год первой революции. Мать была фабричной работницей, умерла через год после появления дочери. На какое-то время девчушку приютила тетка, а потом сдала ее в приют. Отец Наташи погиб в пятнадцатом, он был офицером царской армии. Этот факт еще сыграет свою печальную роль в судьбе дочери.

В грозовом семнадцатом году Наташе было уже двенадцать лет, она устроилась размотчицей шерсти на суконную фабрику Дебердеевых в соседнем селе Верхозим. Вскоре ее закрутил-завертел вихрь революции и гражданской.

Пятнадцатилетняя девчонка с группой сверстников (не сомневаюсь, что Наташа уже тогда была заводилой) пришла в партизанский отряд ткача К. Голованова, который в скором времени влился в Северокавказскую армию.

"Я при штабе выполняла различные поручения, - пишет она в автобиографии, - а когда армия перешла на трудовое положение, проводила работу по уплотнению, выселению и ущемлению буржуазии города Ростова".

Несмотря на обездоленное детство и тревожную юность, Наташа сумела получить образование. Она окончила Московский институт организаторов народного образования, свободно владела двумя языками - французским и немецким.

Как политпросветработник Наташа, точнее, уже Наталья Александровна Загоровская, была назначена секретарем Губсовпарткома Иваново-Вознесенска. Позже ее направили в Иркутск и Тулун, где главной сферой приложения ее сил стала сфера народного образования. Но кипучей Натальиной энергии хватало и на то, чтобы работать с беспартийными, привлекая их в ряды ленинской партии, и на то, чтобы помогать в издании газеты "Власть Советов". К тому времени она закончила еще и партшколу.

В "Советскую Сибирь" Наталья Загоровская попала в начале тридцатых. Глядеть, как зарождаются мощнейшие индустриальные гиганты, способствовать их становлению, рассказывать об этом двадцати с лишним тысячам читателей это было дело по ней! Она работала собкором, позже заведующей промышленным отделом. Как яркий и талантливый организатор долгое время возглавляла работу с рабселькорами.

Наташа ушла в тридцать седьмом. Сама ушла. Потому что была гордой и не простила бывшим коллегам несправедливости и недоверия.

Протокол одного из августовских заседаний партбюро редакции. Разбирали еще не ее персональное дело. Думаю, в то время она, до мозга костей преданная революции, и предположить не могла, что когда-нибудь партийный карающий меч обернется против нее. Разбирали заместителя редактора Д. И. Смирнова.

Об этом человеке мы не знаем практически ничего. Но даже тот мизер, что можно почерпнуть из двух протоколов заседаний партбюро, заставляет проникнуться уважением к этому достойному и в высшей степени порядочному человеку.

Несчастье Д. И. Смирнова заключалось в том, что его однокашник по московскому вузу Вайнблат вдруг оказался "врагом народа". Десятки наводящих вопросов, подталкивающих Смирнова к высказываниям о том, какие "странности" он замечал в поведении друга, и к сожалениям о том, что не разоблачил его как врага вовремя, никакого результата не дали. Смирнов продолжал говорить, что всегда искренне верил этому человеку и даже мысли не допускал, что он может быть не тем, за кого себя выдает. Ни обвинений в адрес друга, ни самобичевания не было. Было исключение из партии и вывод о невозможности далее работать в редакции "Советской Сибири".

Партком состоял из трех человек: А. П. Петров, К. В. Охочинский и Н. А. Загоровская. Наверное, Наталья не сомневалась в своей правоте, когда говорила:

"Кадры у нас изучены далеко недостаточно. Сейчас партком выявляет таких лиц, которых давно надо было выгнать. Смирнов не был с нами полностью откровенен в отношении Вайнблата. Он как заместитель редактора и член парткома знал об опечатках и искажениях фото, приобретающих контрреволюционный характер, но в парткоме этих вопросов не ставил".

Речь идет об одном из снимков Ежова, на котором… вы не поверите: на одной из пуговиц кителя просматривается тень "в форме фашистского знака".

На том памятном партбюро присутствовали члены парткома, Смирнов, редактор Тимофеев, принявший решение о невозможности продолжения работы своего заместителя в газете "Советская Сибирь", и Альперович, который в скором времени станет редактором.

В папке нет нескольких осенних протоколов, имеющих важнейшее значение.

В октябре нумерация протоколов партбюро вновь начнется с единицы. Почему? Потому что в небольшой промежуток времени редактор Тимофеев будет признан врагом народа. С позором будет разогнан партком, который оказался недостаточно бдительным и строгим. Точная формулировка его ошибок прозвучит так: "пособничество врагам народа, бездеятельность в разоблачении врагов народа в редакции, подхалимство перед враждебным руководством".

Второго декабря 1937 года поставят вопрос о Загоровской. Одним из главных обвинений станет "жалость к Смирнову". Одна из коллег по редакции скажет: "Поведение Загоровской на парткоме возмутительное. Когда нужно было исключить из партии Смирнова, видно было, как переживали Охочинский с Загоровской никак у них руки не поднимались исключить его из партии..."

Еще ей бросят в лицо, что двенадцатилетней девчонкой она не надрывалась на фабрике Дебердеева, а была пристроена отцом в тепленькое местечко, под крыло фабриканта Дебердеева. Скажут, что в условиях царской России ее отец мог дослужиться до офицера не потому, что исправно нес службу и был бесстрашен в бою, а потому, что, "вероятно, был мордобойцем и зверем по отношению к солдатам". Ее сурово обвинят в том, что не разоблачила собственного мужа, как врага народа.

"В декабре тридцать седьмого врагами народа была исключена из партии, но горком партии это исключение не утвердил. В "Советской Сибири" я больше работать не стала, перешла на облпарткурсы..." - напишет Наталья Загоровская в анкете 25 ноября 1941 года.

Это будет время, когда люди, обвинявшие ее, сами попадут под жернова репрессий, муж ее, комиссар воинской части Луев, будет сражаться в действующей армии, а страна содрогнется под топотом немецких сапог. Наталья не сможет остаться в тылу, она уйдет на фронт и уже не вернется...

 

 

"В октябре 1937 года по прямому указанию врагов народа, орудовавших тогда в Новосибирском обкоме ВКП (б), были исключены из партии все коммунисты, работавшие в издательстве "Советская Сибирь". Был исключен из партии, снят с работы и я. Формулировка исключения: "как не заслуживающий политического доверия". Я апеллировал и был быстро восстановлен в партии как неправильно исключенный и снова начал работать в органах партийной печати" - это строки из автобиографии Георгия Антоновича Доронина.

В тот период журналисты частенько писали в разные газеты, а не только в свою, родную, тем более что издательство "Советская Сибирь" объединяло под своей крышей несколько средств массовой информации, у которых и парторганизация долгое время была одна. Георгий Доронин работал и в "Сельской правде", и в "Колхозной жизни", и в "Большевистской стали", но это позже, когда переехал в Сталинск. В сороковом он был заведующим сектором областного отделения ТАСС.

На примере судьбы Георгия Антоновича хорошо видно, как приходили в журналистику люди от сохи, в буквальном, а не в переносном смысле.

Жила семья Дорониных и крестьянствовала в деревне Новой Загвоздинской волости, что в Тобольском уезде. Отец был шибко покалечен на русско-японской.

Не так давно два центральных телеканала заочно поспорили по поводу героической гибели экипажей "Варяга" и канонерской лодки "Кореец". Один телеканал говорил о подвиге русских моряков. А другой - о растерянности, если не глупости, и трусливой сдаче легендарного крейсера врагу. Не знаю, какая версия событий преобладала в тридцатых годах прошлого века, вернее, могу предполагать, что вторая и в еще более резкой формулировке, потому что Георгий Доронин, рассказывая о боевом пути отца, назвал его защитником Порт-Артура... в кавычках.

"Я начинаю себя помнить с двенадцати-тринадцати лет, когда в хозяйстве у отца были две лошади, две коровы, мелкий скот и около десятины посева. Я летом помогал отцу, а зимой учился в сельской школе", - вспоминает он о своем детстве.

Власть Колчака пала, и на освобожденных территориях стали организовывать советы. Шестнадцатилетнего Георгия, хотя в деревне его, скорее всего, называли Егором, как человека грамотного, избрали секретарем волисполкома. А после доверили заведовать избой-читальней села Филинского.

Георгий Антонович окончил Новосибирский плановый институт, работал в Наркомпросе и Наркомсобесе, первое учреждение имело отношение к народному просвещению, а второе - к социальному обеспечению, как не трудно догадаться даже тем, кто не знаком со сложными аббревиатуарами первых лет советского строительства. Окончив в тридцать четвертом московские двухмесячные курсы редакторов районных газет, Георгий Доронин начал свой путь в журналистике.

Больше об этом человеке мы не знаем, увы, ничего. Очень жаль, что не сохранилось никаких сведений о его боевом пути и о гибели в одном из сражений Отечественной войны. Это не мешает нам склонить головы в память о Георгии Доронине. О человеке, тихо и скромно вписавшем строки в историю нашей газеты и в историю Великой Победы.

 

11.05.2004

 

 

Когда листаешь старые подшивки, и руки, и одежда твоя впитывают пыль, и, кажется, твои легкие тоже пропитались этой пылью. Но все это малозначительные мелочи по сравнению с ощущением, страшным ощущением, что под пальцами твоими не строчки типографской краски, а... кровь.

Вероятно, то же чувствовали наши земляки, получая свежий номер газеты и читая о том, как кучка замерзших и злых немцев, шагавшая по деревенской улице, зверски расправилась с русской семьей.

Мальчишку, протянувшего к ним руки со словами: "У нас ничего нет...", фашисты поставили к забору и прошили автоматной очередью на глазах у матери. Он упал как подкошенный, но выстрелы все звучали. Обезумевшая, она помнит только, как потом ползла, обагряя снег своей кровью, на стоны дочурки, пухлощекой девчонки-хохотушки трех с половиной лет. После они несколько дней провели под дверью собственного дома, занятого немцами, и дочка умирала на ее руках.

Наконец-то пришли наши. Деревня кричала "Ура!" и ликовала, а она, прислоня голову к плечу первого встречного, могла только шептать: "Убили моего мальчика... И дочку убили..."

Слезы капали, а душа наполнялась ненавистью, и хотелось сделать хоть что-то, чтобы отомстить сволочам. Верным компасом для тех, чье место в эту суровую пору было не в окопах, а на колхозных полях или заводском цехе, за школьной партой или в операционной, служила наша газета. Она подсказывала: что нужно армии, в чем нуждаются бойцы, как можно поддержать тех, кто терпит лишения…

Чем сможем - поможем!

Эволюцию чувств своих читателей "Советская Сибирь" отразила в полной мере. Если в первых военных номерах каждая из четырех полос начиналась либо заканчивалась гневными откликами с мест и угрозами в адрес врага, то уже через месяц письма становятся более позитивными. Это письма-обращения к воинам, ведущим ожесточенные бои с врагом. Сначала они жесткие, лозунговые, призывают к беспощадной борьбе и самопожертвованию, но постепенно наполняются нежностью и материнской заботой.

Как раз в это время зарождается и набирает силу волна акции по отправке посылок на фронт. Чем могли, тем и делились. Школьники - тетрадками и карандашами, бабушки - вязаными носками и варежками... В ответ приходили благодарные отзывы политруков, а вскоре на страницах газеты стали появляться и снимки - в промежутке между боями бойцы в окопе разбирают посылку и читают письма далеких, незнакомых, но своих, родных по духу, людей.

Очень быстро все это приобретает организованный характер. Читатели уже не отправляют каждый свою посылку, а сдают вещи в Фонд обороны (в сорок третьем это будет Фонд победы):

 

"Учителя нашей школы сдали для Красной Армии два полушубка, 15 шапок, 5 теплых свитеров, одну стеганую фуфайку, пару шлемов, лыжную куртку, 3 пары теплых портянок, 3 пары рукавиц, пару пимов".

"Колхоз "Путь Ленина" Доволенского района дает одежду и обувь для целого подразделения".

"65-летняя пенсионерка Федосья Афанасьевна Полынская, проживающая в Бердском санатории, внесла в фонд обороны скатерть собственной работы, облигации займа на 120 рублей и решила ежемесячно вносить по 50 рублей из своей пенсии. Ее внучка Ирина отдает в Фонд обороны 25 рублей своих детских сбережений.

Мещерякова, "Советская Сибирь", 14 августа 1941 г."

Сказать, что газета была организатором и заводилой этого процесса, конечно, лестно, но было бы явным преувеличением. Она не проводила собственные акции, если и собирала вещи, то не рассказывала об этом на своих страницах. Она не стыдила и не совестила безучастных (как это было в легендарных двадцатых годах). Скорее, "Советская Сибирь" выступала в роли катализатора. Публикуя такие заметки из номера в номер, она пробуждала желание помочь армии в тех, кто доселе оставался глух к свалившейся на Родину беде, если таковые были. А те, кто уже откликнулся, стремились сделать еще больше.

Год как будто делился на две части, главными событиями которых были Великий Октябрь и Первое мая. Стахановское движение, и без того набравшее небывалые обороты, во время предмайского и предъоктябрьского соревнования показывало чудеса производительности. Двухсотники, двадцатники, тысячники, многотысячники - кого только не было. Если в сорок первом тягались силами такие гиганты, как "Сибметаллстрой" и завод имени Чкалова, то в сорок втором соревнование приобрело личностный характер. И, что любопытно, во всех отраслях народного хозяйства появилась масса рационализаторов. Благодаря их идеям и находкам производственные показатели порой достигали космических высот. Вот одна из показательных публикаций того периода:

 

"42926 ПРОЦЕНТОВ

31 мая "Советская Сибирь" сообщила о замечательном приспособлении слесаря Таллалова, с помощью которого автор во много раз улучшил показатели. Вчера слесарь Лисенков, используя это приспособление, перекрыл рекорд Таллалова. За один час и 22 минуты он изготовил 4400 клейм. При норме восемь минут на штуку Лисенков затрачивал на клеймо менее 2 секунд..."

 

Через пару дней снова появилась заметка на эту тему. Таллалов не остался в долгу, он сделал 98 840 процентов нормы. Герой? Герой. И газетчики отыскивали таких героев, где бы они ни трудились - на шахтах Кузбасса или на полях Кулунды. Николай Лунин и Надежда Орлова - наиболее известные имена. На самом деле "Советская Сибирь" сделала знаменитыми сотни своих земляков, самоотверженно работавших в тылу.

Голь на выдумку хитра

Конечно, в первые же месяцы войны газета не только лишилась доброй половины своих сотрудников, ушедших на фронт, но и растеряла многих рабкоров и селькоров. Но... то ли на их место вскоре встали другие, то ли хорошо была налажена связь с районками, факт остается фактом: самые интересные события оперативно появлялись на страницах "совсибирочки". И как "нам не дано предугадать, как наше слово отзовется", так частенько ни герои заметок, ни их авторы не могли знать, какой резонанс вызовет данная публикация. Например, такая:

 

"КАРТОФЕЛЬНЫЕ ГЛАЗКИ

Расчет и жизненный опыт подсказали 73-летней Фекле Шипицыной из колхоза "Великий перелом" Чистоозерного района, что неплохо было бы использовать верхушки картофельных клубней для посадки. Готовя картофель на обед или ужин, Шипицына аккуратно срезала верхушки картофельных клубней для посадки, старалась оставить возле глазков часть мякоти и затем ссыпала их в прохладное подполье. Не торопясь, между делом, за долгую зиму она подготовила отличный посадочный материал для своего огорода. На семью из трех человек немного надо.

Высаженные весной этого года два ведра верхушек клубней превратились в 120 ведер замечательной картошки, которой дивились не только колхозники, но и приезжие из города. Тогда и не думали, что этому делу будет дан широкий размах…

"Советская Сибирь", ноябрь 1941 г."

 

То же можно сказать и об идее использовать в качестве тягловой силы коров вместо лошадей. Конечно, эта идея могла прийти в головы разным людям и в разное время, но для читателей "Советской Сибири" все началось с этой заметки:

 

"ЦЕННАЯ ИНИЦИАТИВА

В начале уборки урожая в колхозе имени Аксенова Купинского района ощущался недостаток тягловой силы. Выход из этого положения вскоре был найден. Колхозники приучили ходить в транспорте 16 коров. Сейчас половина их успешно используется на перевозке зерна. Колхозницы, работающие на коровах, постоянно перевыполняют нормы и получают повышенную оплату труда.

И. Р. "Советская Сибирь", 23 октября 1941 г."

 

Оттолкнувшись от идей, высказанных в передовицах "Правды" (наша газета по-прежнему их публиковала с отставанием на одни сутки), журналисты побуждали местные предприятия ориентироваться на выпуск необходимой фронту продукции. Будь то валенки, для производства которых только в Татарском районе открылось дополнительно несколько пимокатных мастерских, будь то лыжи.

Хочу предложить вашему вниманию одну публикацию. На первый взгляд - простая расширенная заметка на производственную тему. Простая, да непростая. В ней грубо нарушен закон, известный каждому газетчику: не стоит в соседних предложениях повторять одни и те же слова и обороты, лучше использовать синонимы и эпитеты. Сделано это сознательно. Многократный повтор слова "лыжи", причем в ударном начале фразы, разделение текста на короткие, как выстрел, абзацы достигает цели - довести эмоциональное напряжение до высшей точки и в этот момент дать резюме, смысл которого прост: это необходимо сделать потому, что так нужно фронту. Впрочем, судите сами.

 

"ЕСТЬ СИБИРСКИЕ ХОДОВЫЕ ЛЫЖИ!

В просторном кабинете начальника предприятия стоит пара лыж. Не надо быть мастером спорта, чтобы оценить их качество. Трамплин, прогиб, носовой загиб, венчик, гребень, грузовая площадка, пятка - все радует глаз. Ничего лишнего, надуманного. Лыжи сделаны по строгому техническому расчету.

Лыжи не должны иметь ни большого прогиба, ни малого. Иначе они не будут хорошо скользить по снегу.

Лыжи не могут иметь низкозагнутого носка. Иначе они будут зарываться в снег.

Лыжи не должны иметь низкого гребня. Иначе они не будут упругими.

Хорошие ходовые лыжи - важнейшее после винтовки оружие воина. Стране, армии нужны лыжи, и мы обязаны их дать...

Б. Волгин, "Советская Сибирь", октябрь 1941 г."

 

По этому канону строятся многие "совсибирские" публикации 1941 - 1943 годов. Повествование заканчивается смысловым мостиком между происходящим в тылу и фронтовыми событиями.

"Однофамилец"

В середине октября в "подвале" последней страницы появилось скромное сообщение: по предложению нарымчан решено строить боевую авиаэскадрилью "Новосибирский комсомолец". Газета писала:

 

"Комсомольцы села Вараксино Кыштовского района за один день собрали 455 рублей. Учителя Вараксинской неполной средней школы решили отчислять на постройку авиаэскадрильи десять процентов месячной зарплаты. Два массовых воскресника проведено на Болотнинском железнодорожном узле.

...Молодежь области дружно взялась за дело. Взрослые единодушно поддержали ее начинание. Пройдет немного времени, и боевая эскадрилья "Новосибирский комсомолец" обрушит на головы фашистских бандитов сотни тонн смертоносного груза".

 

Помня историю с постройкой "Калиныча" (мы рассказывали об этом в одном из первых выпусков нашей рубрики), в которой газета выступила главным заводилой и организатором, я ждала продолжения темы, но ни в ноябрьских, ни в декабрьских номерах "Советской Сибири" о "Новосибирском комсомольце" не было сказано ни слова.

Я не оставляла надежды узнать, чем закончилась эта история, однако даже подшивки за сорок второй и сорок третий годы не дали ответа. В них частенько встречались заметки о том, что кто-то из читателей или крупное предприятие вносили энную сумму на постройку самолета, но это были другие самолеты и другие истории, многие из которых также не имели продолжения.

Почему газета не отслеживала развитие событий?! Трудно сказать. Но, думаю, это упущение стало одной из причин, по которой газета подверглась резкой критике со стороны партийных органов в начале сорок третьего года. Подробнее об этом мы поговорим в другой раз. Что же касается самолетов и танков, которые сибиряки строили на свои сбережения, то их было немало.

В январе сорок третьего появилась заметка о том, что пчеловод колхоза "Красный пахарь" Егор Васильевич Муравьев внес на постройку боевого самолета 100 тысяч рублей. На авиазаводе он выбрал самолет и назвал его "Таежник". Чуть позже газета рассказала, что школьники Кировского района собирают деньги на свой самолет. Также дети нашей области мечтали оплатить создание танка "Сибирский школьник".

В феврале того же года газета сообщила о том, что жены командиров-фронтовиков Сибирского военного округа передали армии на Н-ском аэродроме несколько самолетов с надписью на борту "Боевая подруга".

К сожалению, мне не удалось отыскать публикацию, в которой бы рассказывалось, сколько реально стоила постройка одного самолета или танка (по всей видимости, это были секретные сведения и не подлежали огласке), насколько эти суммы были подъемными для учительства, школьников или крестьян.

Не исключаю, что партийное руководство и руководство военных заводов шло навстречу горячим порывам населения и "дарило" боевые машины вне зависимости от того, полная сумма внесена или нет. Можно представить, какую гордость испытывал человек, лично передавший воинам единицу техники или назвавший ее гордым именем. Кстати, о гордом имени "Советская Сибирь" мне удалось разыскать любопытную заметку. Вот ее фрагмент:

 

"БРОНЕПОЕЗД "СОВЕТСКАЯ СИБИРЬ"

Вот он стоит, занимая собой почти весь громадный цех. Идут последние приготовления, заканчивается окраска. Он готов в дальний путь, наш советский бронепоезд, созданный руками железнодорожников, до последнего времени и не подозревавших, что они могут делать такие грозные для врага машины.

Работа по 18 часов в день, трудности, неизбежные при всяком новом деле - все осталось позади. Душа строительства - Николай Зиновьев, руководивший всей работой, любовно смотрит на свое детище…

"Советская Сибирь", май 1942 г."

 

В отличие от обозов с хлебом, которым крестьяне сибирского края в тридцатые годы давали имя любимой газеты, этот поезд, судя по всему, прямого отношения к нам не имеет. Скорее всего, "Советская Сибирь" означает название региона, а не периодического издания. В противном случае, на мой взгляд, редакция не стала бы скрывать своего участия в благородном деле постройки бронепоезда и поблагодарила бы своих читателей за поддержку. Словом, этот бронепоезд, к сожалению, только наш "однофамилец".

В следующем выпуске мы продолжим начатый сегодня разговор, расскажем о дружбе жителей Сибири с моряками Северного флота, о постройке подводной лодки "Новосибирский комсомолец", о помощи жителям Ленинграда и о братских отношениях между Новосибирской и Воронежской областями. Точнее, о том, как про это писала наша газета.

А сегодня закончить разговор я хочу стихотворными строками Александра Смердова из газеты за сорок второй год, которые очень точно передают настроение читателей "Советской Сибири", ощущавших, благодаря газете, живую связь с бойцами, проливавшими кровь за каждого из них, за каждого из нас...

 

Новогодняя ночь!

Не застольною песней

и тостом, -

Как бойцы на постах,

мы встречаем ее.

Дай мне руку, товарищ,

сурово и просто.

Слышишь, рядом с твоим

бьется сердце мое!

 

22.04.2004

 

 

1941

 

Уж девять лет, как бабушка моя, Ефросинья Гордеевна, покинула этот мир. Теперь ее ни о чем не спросишь. А раньше, бывало, мы с ней частенько беседовали о старинном житье-бытье. Захватив на своем веку русско-японскую и две мировые войны, три революции и даже перестройку, она о многом могла порассказать.

Под настроение, вечерком, когда подоенная и сытая Зорька засыпала в своей стайке и свиньи, тихо повизгивая и расталкивая друг друга жирными боками, укладывались на ночлег, бабушка заканчивала хлопоты по хозяйству и усаживалась поближе к печи. В руках ее невесть откуда появлялись чески, которыми она теребила овечью шерсть, или кудель, бело-желтой струйкой текущая со старинной прялки, или недовязанный носок, похожий на глубокий колодец, сруб которого украшали четыре блестящие спицы, позвякивающие и поблескивающие в такт движениям быстрых пальцев мастерицы.

В такие вечера, поддавшись моим уговорам, она вспоминала рассказы своей матери о том, как на рубеже XIX - ХХ веков семья Молостовых перебралась из голодной Пензенской губернии в далекую Сибирь. Рассказывала, как трудились в поле до седьмого пота. Как сестру ее, Фешу, вышедшую удачно замуж за парня, имевшего и дом, и хозяйство зажиточное, раскулачили и сослали на Васюганские болота, где она потеряла своего единственного сыночка.

Много было рассказов. И смешных, и тех, наслушавшись которых, я засыпала на мокрой от слез подушке. Вот только о войне, Отечественной войне, в которую бабуля моя одна поднимала четверых ребятишек, она практически ничего не говорила.

Один раз только зимним вечером, когда на сковороде шипели и пузырились ароматные драники, она вдруг сказала: "В военную пору мы их без яичка, без муки стряпали. Маруся пойдет на колхозное поле, насобирает прошлогодних гнилушек, домой принесет. Я их намою хорошенько, протру прямо так, с кожурой, и ложкой накидаю на раскаленную плиту. Ребятишки голыми руками хватают их с печи, покидают с ладошки на ладошку, чтоб поостыли - и в рот. Порой и не заметят, что мне не досталось ни одного…"

Пора бы объяснить, к чему столь длинное предисловие. Я вспомнила о бабушке, когда листала подшивки за сорок первый год. Мне нестерпимо захотелось перенестись в то время, попытаться прочувствовать атмосферу первых месяцев войны, проникнуться мыслями и чувствами людей, на которых обрушилось страшное испытание.

С помощью газеты "Советская Сибирь" за сорок первый год это возможно. Если вы не против совершить путешествие во времени, отправляемся немедленно.

Представим, что мы с вами - простые советские труженики. Живем на рабочей окраине Новосибирска или в глухой деревеньке, еще не успевшей привыкнуть к гулу комбайнов на полях. Это не важно. Значение имеет лишь то, что привычный нам мир разбился на осколки, а картина нового еще не сложилась. Главным, а для кого-то единственным источником информации служит областная газета…

Приход почтальонки, или, как говорила моя бабушка, письмоноски - главное событие дня. Когда ее серая фигура появляется на горизонте, сердце начинает биться, как птенец в сжавшей его ладони. Еще не летят мрачными вестниками беды в соседские дома похоронки, еще нет в душе страха, что, взглянув в глаза конопатой девчушки, не научившейся скрывать свои эмоции, увидишь в них растерянность и сочувствие… Она несет газету, а значит, скоро мы узнаем горячие новости с фронтов.

Если в мирное время дед Никифорыч начинал чтение с третьей страницы, где в заметках рабкоров и селькоров нередко мелькали знакомые фамилии его сослуживцев и земляков, то теперь он бережно расправлял сложенную вчетверо газету и впивался глазами в первые строки первой полосы.

"Советский Союз поднимает против захватчиков все силы своего могучего народа, умеющего воевать мужественно, геройски!" - вона, как сказано!" - дед задумчиво молчит минуту-другую, а затем окликает младшего внука: - Слышь, Павлушка, все силы собирает народ, знать, и ты, малец, постараться должон - мать слушать и не мешать ей работать". Морщинистым пальцем он водит по строкам и снова читает: "…своего народа, умеющего воевать мужественно, геройски!"

"Шапка" словно съежилась и присела, чтобы уступить место этому слогану. Начиная с 23 июня сорок первого года и до середины сентября, каждый номер газеты начинается с лозунга-призыва. Эти эмоциональные фразы, задававшие тон всему номеру, не могли оставить равнодушным ни одного читателя. Они создавали такой эмоциональный подъем, так заряжали ненавистью к врагу и уверенностью в грядущей победе, что все остальные материалы газеты прочитывались на одном дыхании. Как трещинки добавляют достоверности старинной картине, так они дополняли и подтверждали правильность заявленного в самом начале тезиса.

Кто был автором этих проникновенных строк? По всей видимости, не "совсибирские" журналисты, так как вся первая страница состояла из официальных материалов, полученных из Москвы. Все передовицы вплоть до 16 сентября были перепечатками вчерашних передовиц "Правды". А в знаменательный день 16 сентября газета впервые отдала первые строки

 

своим землякам, рассказав о комбайнерах-стахановцах, вот только подпись под материалом отсутствовала.

Непривычным в первых военных номерах газеты было полное отсутствие сталинских портретов и цитат. Первое изображение вождя появляется в номере за четвертое июля и предваряет текст его радиообращения. Это событие стало отправной точкой. В дальнейшем уже мы практически не встретим анонимных эмоциональных призывов, их заменят цитаты из высказываний вождя. А в первых числах сентября и цитат не станет. По всей видимости, кто-то мудрый решит, что газета подошла к той грани, за которой эффект от подобных эмоциональных обращений к читателю может получиться прямо противоположный желаемому. Нельзя нервную систему человека держать в постоянном напряжении, периоды ремиссии необходимы. И слоганы исчезнут с первой полосы.

- На-тка, Катерина, читай дальше, - дед протянул старшей невестке газету, и та, скоро вытерев руки о передник, углубилась в сводку Информбюро.

"Наши боевые летчики отважно дерутся, постоянно помня о взаимной помощи и выручке в бою. Летчик-орденоносец капитан Гейбо, выручая товарища, вступил в бой с двумя фашистскими самолетами… - голос чтицы становился тревожнее и забирался выше, а под конец рухнул вниз, и медленно, отделяя каждое слово паузой, будто ставя книги на полку, Катя произнесла, - прикрыв выход товарища из боя, он заставил противника отступить…"

Собравшиеся в комнате дружно перевели дух и переглянулись. Дед молча кивал. Только Павлик, держа в руке огрызок карандаша и вращая им над головой, продолжал гудеть. Его "самолет" то делал петлю, то стрелой взмывал вверх, попутно расстреливая невидимого противника.

Свежие сводки с фронтов слушали, затаив дыхание. Составлены они были с таким тонким расчетом, что у самого оголтелого пессимиста не закралось бы сомнение в успехах Красной Армии и скорой победе.

"Героически сражается Н-ская кавалерийская дивизия. Слава о ней гремит по всему участку фронта. Внезапным ударом крупные силы немцев захватили пограничное село П. Это было рано утром. В 4 часа вечера к селу подошел кавалерийский полк. Бой начался на подступах к селу. Сломив сопротивление, красные кавалеристы ворвались на улицы селения. Завязалась ожесточенная схватка. Немцы отступили, неся большие потери".

 

За пятью-шестью подобными эпизодами непременно следовал рассказ о том, как немцы, попав в плен или добровольно перейдя на нашу сторону, начинают призывать собратьев по оружию последовать их примеру. Заметки о реакции международной общественности на наглую гитлеровскую агрессию против СССР дополняли картину и создавали ощущение, что мы не одни. Завершали сводку сообщения из разных уголков страны о том, как женщины, молодежь, старики своим ударным и самоотверженным трудом помогают фронту.

- А что, Катерина, про то, сколько солдат мы потеряли, не пишут? - раздался от двери скрипучий голос соседа, Петра Васильевича.

- Нет, дедушка, не пишут. А вот про немцев сказано, что у них большие потери.

- Ишь чего захотел, враг-то, поди, тоже не дурак, газеты читает. Так зачем выдавать ему сведения о наших потерях?! - по привычке ввязался в спор Никифорыч.

- Ну-да, как же, успел тот немец нашу "Советскую Сибирь" выписать, делать ему нечего, - съязвил Петр Васильевич.

Дед взвился: "Это вон для таких, как ты, в газете плакат поместили. "Не болтай!" называется. Катька, прочитай ему, что там написано!"

Катерина послушно взяла вчерашнюю газету и продекламировала стихи Маршака:

- Будь начеку! В такие дни

Подслушивают стены.

Недалеко от болтовни и сплетен

До измены!

Сосед обиженно засопел. Тема бдительности пока не стала для газеты одной из главных, но заметки об этом появлялись на страницах "Советской Сибири" частенько. Так, в номере за первое июля "информашка" "Большевистская бдительность" рассказывала:

 

"Разгильдяй - пособник врага, халатность - преступление. В этом работники цеха еще раз убедились, когда на левом генераторном клапане одного из агрегатов обнаружили перекрытие воды. Вовремя предупрежденный простой мобилизовал бдительность сталеплавильщиков.

- Мы, работники тыла, - заявили они, - охраняем теперь свои агрегаты, как боевое оружие, ибо наши мартеновские печи - это мощные батареи, обрушивающие на головы врага тонны раскаленного металла…"

 

Старики спорили частенько. К примеру, неделю назад они поссорились и чуть не перешли врукопашную, обсуждая, к лицу ли советскому воину попадать в лапы врагу. Поводом для дискуссии стала заметка о бегстве красноармейца Никифорова из фашистского плена…

 

"Вражеская пуля тяжело ранила красноармейца Фесенко. Потеряв сознание, он свалился на берегу реки П. Боец очнулся только в лодке, направлявшейся в сопровождении четырех фашистских молодчиков к вражескому берегу.

"Я - в фашистском плену!" - эта мысль обожгла сознание. "Лучше смерть, чем плен", - подумал Фесенко и быстро принял решение. Он наклонился к воде, якобы для того, чтобы попить, и стремительным движением перевернул лодку вверх дном. Фашистские гребцы полетели в воду. А Фесенко глубоко нырнул и поплыл к своему берегу…"

 

Дед Никифорыч, как всегда, горячился и кричал, что он бы тоже скорее погиб, чем немцам в руки дался. Но сосед подрубил его неожиданным вопросом: " А если твой Николай раненый врагу попался бы, ты бы что, смерти ему желал?" Дед, раздосадованный, махнул рукой и вылетел из кухни, а потом не спал всю ночь, ворочаясь с боку на бок, кряхтя и шепотом ругая сына за то, что еще ни одной весточки не прислал.

Теперь вечерами дед все чаще сидел один у окна, ожидая, когда невестки воротятся с работы, а внуки, набегавшись и налазившись по чердакам, притащат кучу свежих сведений о том, где что случилось, кто на фронт ушел, а кого не взяли, как Архипа из дома напротив, сказав: с покалеченной ногой он не воин, хоть и глаз верный, и рука не дрогнет, а ухабистых дорог войны он не вынесет. Раньше в эту пору уже бы пахло с кухни пирожками с капустой, а теперь все бабы по две смены ломаются. Круги под глазами, Анна ходит по дому, будто спит, но ни одна не жалуется. Так надо. Война всех поменяла, даже самых никудышных, казалось бы, заставила подтянуться и окрепнуть.

Как-то дед полдня сидел как на иголках, вскакивал при каждом шорохе, все ждал, с кем диковинной новостью поделиться. В газете прописали про девчонку соседскую, неряшку и растрепайку. Все думали: не выйдет из Маруськи толк, а вот погляди-ка…

 

Маруся Лидовских - сортировщица чулочного цеха Новосибирской трикотажной фабрики. Раньше она не отличалась особой активностью, не стремилась сделать как можно больше, быть впереди других. Любила поболтать во время работы, частенько допускала брак.

Недавно подруги заметили в ней резкую перемену. Какая-то подобранность почувствовалась во всей ее фигуре. В обеденный перерыв она, наскоро закусив и не задерживаясь ни на минуту, принялась за работу.

- Вчера получила с фронта письмо, - ответила Маруся, - брат пишет, чтобы я по-стахановски работала на производстве, делала как можно больше продукции.

В этот день Маруся выработала 130 процентов к норме, а в следующий - 140 и более…"

 

Газеты Никифорыч теперь берег по-особому. Аккуратно складывал и убирал в шкаф. Когда свежая почта задерживалась, он доставал старые номера и перечитывал их, хоть почти все знал наизусть.

Из знакомых мужских фамилий теперь мелькали только Северный, Зимин и Касперович, зато женских фамилий становилось все больше. Видно, и газетчики отправились на фронт. Только дело у них теперь иное, не ручку в руках держать, а винтовку. Потому и нет рассказов о наших воинах-сибиряках. Наконец, второго августа газета напечатала статью, растрогавшую старика до слез. Оттого ли, что к старости слаб на слезу стал, оттого ли, что он когда-то работал в депо со Степаном Патрышевым и знал, что выросли у того два сына…

 

"ОТ СЕБЯ ЛИЧНО

Они были прижаты к берегу и непроходимым болотам. Трое суток оборонялись они, окруженные врагами. Съели весь хлеб, все корки, все сухари. Истощились боеприпасы. Нечем было отбиваться от финских бандитов.

"И вот в это время, - пишут спецкоры "Известий" из действующей армии, - пеший разведчик полка Патрышев, новосибирский рабочий, получил задание пробиться к бойцам и протянуть телефонный провод Гарькавому - старшему политруку, который дрался во главе горсточки мужественных пограничников, первыми принявших удар врага.

Под пулеметным огнем, с винтовкой в руках и катушкой телефонного провода, Патрышев поплыл через озеро, наладил связь. Патрышев - наш новосибирец. Кто он?

В Новосибирском адресном столе - около 200 карточек рабочих Патрышевых. И каждый из них мог уйти в действующую армию и в каждой из этих 200 квартир мать и жена скажут: "Это мой сын, мой муж плыл через озеро под пулеметным огнем с винтовкой в руках".

И столяры, среди которых вчера работал Патрышев, скажут: "Он боевитый. Он смерти не испугается".

…Рядовой советский человек, вчера делавший бочки в бондарной, возивший граждан на автобусе по улицам Новосибирска, этот человек сегодня под пулеметным огнем плывет на выручку к своим…

Э. БУРАНОВА,

"Советская Сибирь",

2 августа 1941 г."

 

На снимке: страница "Советской Сибири" за 24 июня 1941 года.

 

08.04.2004

 

Рисунок В. Титкова в номере газеты за 25 июня 1941 года.

 

Софья Яковлевна и Андрей Андреевич Игнатовы, окончив обычные воскресные домашние хлопоты, присели рядышком на диван. Софья Яковлевна радостно вскрыла конверт. Супруг терпеливо ждал, пока она осторожно расправит письмо своей немолодой, испещренной мелкими морщинками, но все еще красивой рукой, проведет, будто лаская, тонкими, длинными пальцами по первым строкам и начнет читать сыновью весточку своим глубоким грудным голосом.

Сергей, Аркадий и Виктор расскажут отцу с матерью о своих успехах в политической и боевой подготовке. Аркашка похвалится тринадцатью благодарностями, полученными от командования подразделения и части. Мальчишки - ведь для родителей они все еще мальчишки - будут тревожиться, не болеет ли отец, затем передадут горячий привет младшеньким, а маму поздравят с избранием ее в городской Совет депутатов.

 

Дочитав последние строчки, гордые родители улыбнутся друг другу понимающей улыбкой и бережно уберут драгоценное письмо в шкатулку. Софья Яковлевна взглянет на часы: пятый час пополудни. В эту минуту из висящего на стене, что у самого входа в гостиную, слева громкоговорителя раздастся голос Молотова.

 

Этот голос мгновенно отчеркнет все, что было "до". Ходики будут идти дальше, но станут отсчитывать совсем другое время. И Софья Яковлевна метнется к шкатулке, чтобы снова взять в руки письмо сыновей и крепко-накрепко прижать его к своему сердцу. А голос в репродукторе будет говорить о разбойном, предательском нападении гитлеровских войск на советские границы…

 

Позволив себе дорисовать некоторые детали, я только что рассказала вам, как война вошла в замечательную, удивительную, дружную семью Игнатовых. Очерк о них, написанный В. Касперовичем, был опубликован в "Советской Сибири" 25 июня 1941 года.

Несмотря на немолодецкий возраст, Андрею Андреевичу в ту пору шел уже пятьдесят восьмой год, он только что сдал нормы на значок "Ворошиловский стрелок". Глаз верный и рука не подводит. Почти как в смутном и тревожном двадцатом году, когда он командовал партизанским отрядом, воевал с Колчаком.

Рассказами о своей боевой юности он вечерами потчевал сыновей. И они росли боевыми парнишками, мечтали о том времени, когда наденут солдатскую форму и тоже смогут блеснуть воинским мастерством и удалью. А было парнишек семеро: Владимир, Сергей, Аркадий, Виктор, Олег, Николай и Владлен. Старшему повезло - он уже год как охранял границу родного государства и слал домой весточки, рассказывая, как недосыпает и с огромным аппетитом лопает солдатскую кашу. А когда в тридцать девятом году пришла очередь призываться сразу четверым Игнатовым, за ними увязались и младшие. Софья Яковлевна сама ходила к председателю призывной комиссии просить, чтобы взяли в армию всех шестерых. Они стали танкистами.

Все это осталось там, за незримой чертой.

 

Первым побуждением Софьи Яковлевны, как и Андрея Андреевича, было идти в военкомат и немедленно проситься на фронт.

 

"- Такой гнев, такая злоба к Гитлеру охватили меня, - вспоминала она потом. Но вдруг вспомнила о сыновьях-танкистах и с гордостью подумала: есть кому из Игнатовых бить врага. Она вновь взглянула на часы и села писать ответ.

"Отец и мать надеются, что вы, сталинские орлы, с честью выполните свой священный долг перед любимой Родиной и партией Ленина-Сталина, что твердо и уверенно поведете свои грозные машины на озверелого врага и не дадите ему никакой пощады…"

 

Незримая черта, разделившая мир на "до" и "после", прошла через память, через души людские… И через газету. Граница между миром и войной пролегла по центральному развороту номера за 23 июня. На первой и второй страницах шла война. Рвались снаряды, руководство страны призывало народ не жалеть сил для победы над врагом, на огромном фото во весь "подвал" второй полосы новосибирцы, собравшиеся в саду имени Сталина на патриотический митинг, с тревожным выражением лиц слушали горячие речи добровольцев, желавших немедленно отправиться на фронт…

А на третьей странице, или "полосе", под мирным небом молодые солдаты осваивают военную науку на тактических занятиях, комбайнеры делятся передовым опытом, работники МТС обещают улучшить качество ремонта, обсуждается проблема производства скипидара и смолы на предприятиях Нарыма… Человек, хоть немного знакомый с газетным делом, знает, что некоторые полосы делаются и сдаются в печать раньше, чем другие. Вот и эта третья полоса будто чуть-чуть припозднилась, задержалась в недавней, милой сердцу мирной жизни.

 

Этот номер газеты, сделанный не иначе как ночью, сообщил ста тысячам читателей о свалившейся на Родину беде во всех известных к тому времени подробностях:

 

"С рассветом 22 июня 1941 года регулярные войска германской армии атаковали наши пограничные части на фронте от Балтийского до Черного моря и в течение первой половины дня сдерживались ими. Со второй половины дня германские войска встретились с передовыми частями полевых войск Красной Армии. После ожесточенных боев противник был отбит с большими потерями. Только в Гродненском и Кристынопольском направлениях противнику удалось достичь незначительных тактических успехов и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец.

 

Авиация противника атаковала ряд наших аэродромов и населенных пунктов. Но всюду встречала решительный отпор наших истребителей и зенитной артиллерии, наносивших большие потери противнику".

 

Насколько оперативной была эта информация, вы можете судить сами. А о том, насколько она была точной и достоверной, могут судить только современные историки, в распоряжении которых данные архивов, еще недавно бывшие секретными. Собственных источников фронтовой информации у газеты не было и не могло быть, потому она могла оперировать только официальными сведениями, поступающими от Главного командования.

 

Уже со следующего номера "Советской Сибири" кардинально изменился тон обычных сообщений с ферм, полей и заводов. Теперь каждый трудился не просто так, а помогая своей стране побеждать врага. Вряд ли найдется хоть одна, самая редкая профессия, представители которой в первые две-три недели военных действий не пообещали бы со страниц "Советской Сибири" работать еще самоотверженнее, еще больше, еще качественнее.

 

Если кто-то уже успел выступить с новым почином, другие спешили присоединиться к нему. Так, в номере за двадцать шестое июня учительницы Новосибирской неполной школы N 59 отказались от положенного им летнего отпуска и попросили городские власти предоставить им любую работу. Музыканты симфонического оркестра дружно подписались, причем дополнительно, на заем Третьей пятилетки на сумму 3 тысячи рублей. А работники Новосибирского кирпичного завода N 2 взяли новые стахановские обязательства. Михаил Адисханов к концу смены выкатал 31 500 кирпичей, перекрыв рекорд Тимофея Шишкова на 1400 кирпичей. Подобные сообщения летели в газету со всех уголков Сибири.

 

"МЫ ЗАМЕНИМ МУЖЕЙ И БРАТЬЕВ

Разбойники с большой дороги, кровожадные фашистские псы напали на нашу Родину. Красная армия и весь советский народ сумеют с честью отстоять свою землю и разобьют врага. Пусть гитлеровская сволочь не мечтает о том, что ей удастся закабалить наш великий, свободолюбивый народ. Никогда не бывать этому!

Мы, жены трактористов, комбайнеров и шоферов Ленинской МТС, готовы заменить мужей и братьев, уходящих на бой с врагом. Машинно-тракторная станция организовала для нас специальные курсы, чтобы мы лучше овладели сложными сельскохозяйственными машинами.

Призываем колхозниц - женщин и девушек нашей области - готовиться к замене уходящих в Красную армию мужей и братьев.

Жены трактористов, комбайнеров и шоферов Ленинской МТС Бастрыгина, Виноградова, Бескова, Коширова и другие".

 

Авторитетные горожане - депутаты Верховного Совета, профессура, академики, артисты, герои трудового фронта - со страниц газеты обращаются к землякам. Несмотря на неизбежные повторы о "вероломном нападении", о "священном долге", о "мощи партии Ленина-Сталина", о необходимости "встать как один" (эти правильные, высокие, красивые слова от частого употребления превратились в штампы уже на третьем-четвертом "военном" номере "Советской Сибири"), эти письма известных людей имели огромную ценность для газеты и ее читателей. Потому что боль и гнев каждым автором были пропущены через собственное сердце, и - как незаурядные люди - они сумели найти особые слова, чтобы выразить свои чувства.

 

Двадцать четвертого июня, спустя двадцать лет, на страницах нашей газеты появилось знакомое имя. Емельян Ярославский. Огромная статья, почти во всю полосу, прочитывается на одном дыхании от первой строки до последней. Яркий партийный деятель и публицист, работавший в "Совсибирочке" в первые годы ее существования, писавший горячие передовицы в начале двадцатых, а теперь член ЦК партии анализирует начавшуюся войну.

 

Напомнив читателям об Отечественной войне 1812 года, о героизме простого русского народа и о единстве нации, сплотившейся перед лицом грозной опасности, он перебрасывает мостик в сегодняшний день и на анализе успехов советского строительства последних лет доказывает, что страна в состоянии выстоять и победить врага. Главный залог этого успеха, по мнению Емельяна Ярославского, - в патриотизме и высоких моральных качествах советского человека. Яркий, образный язык этой публикации, особая авторская манера держать читателя в постоянном напряжении, не давать ему ни на минуту отвлечься, а тем более соскучиться выделяют эту статью из общего ряда.

 

И все же большинство подобных публикаций состояли из стандартных призывов, лозунгов и обещаний. Это и не плохо и не хорошо. Так было надо. Необходимо было сплотить народ и в кратчайшие сроки мобилизовать тех, кто мог держать оружие в руках, на бои, а тех, кто оставался в тылу - на трудовой героизм. Роль газеты в решении этой задачи переоценить невозможно.

 

Журналисты моего поколения знакомились с газетой (как с коллективным агитатором, пропагандистом и организатором) не на практике, а только на спецкурсах факультета журналистики. Мы учились и писали первые свои заметки в период перестройки, когда многомиллионная партия катастрофическими темпами теряла свою ведущую роль, когда никто не знал, куда вести и к чему призывать, на что организовывать массы. Словом, о периоде, когда газеты, и "Советская Сибирь" в том числе, имели потрясающее влияние на массовое сознание, мы узнавали из книг, брошюр и самих газет. Что ж тогда об этом знает сегодняшнее поколение журналистов и читателей?!

 

Не знаю, как вы, а я не встречала молодых людей, которые бы без иронии произносили высказывание о том, что средства массовой информации - это "четвертая власть". Сегодня газеты не имеют такого влияния на своего читателя. Это с одной стороны. А читатель сегодня не доверяет на все сто ни одной газете - это с другой. В сороковые годы прошлого века картина была иной.

Незадолго до войны, когда "совсибирцы" и их читатели жили сугубо мирными производственными проблемами, когда газета сообщала о военных действиях в Европе, в самом конце номера, на четвертой странице, отстраненным, бесстрастным языком информационных заметок и цитатами из официальных документов в одном из майских номеров шел разговор о роли газеты. Вот некоторые строки из передовой статьи, посвященной дню большевистской печати:

 

"Быть собирателем всего передового опыта и всей мудрости масс, стать их постоянной трибуной, засучив рукава, влезать в самую гущу заводской или шахтовой жизни - в

 

Елена КОСТИНА.