Обычные истории

Кафедра русской словесности



Я родился при свете лампы в деревенской бане. Об этом мне рассказывала бабушка.

Любовь моя родилась при свете лампы в госпитале. Об этом я расскажу сам. О своей любви мне рассказывать не стыдно. Не потому, что любовь моя была какой-то уж чересчур особенной. Она была обыкновенная, эта любовь, и в то же время самая необыкновенная, такая, какой ни у кого и никогда не было, да и не будет, пожалуй. Один поэт сказал: "Любовь - старая штука, но каждое сердце обновляет ее по-своему".

Я проглотил, что называется, залпом все 60 страничек счастливой и горькой, обыкновенной и необыкновенной истории любви солдата Миши и медсестры Лиды. Я был тогда Мишиным ровесником и тоже имел горький и счастливый опыт юношеской любви; а кроме того, была в повести Астафьева "Звездопад" та единственно верная, счастливо найденная интонация, что придала в общем-то банальной истории ощущение чего-то чудесного, которое может произойти и с тобой, надо только любить смотреть в ночное небо, когда в нем зреют звезды...
Мне кажется, что каждая звезда - это чья-то однажды вспыхнувшая и никогда не гаснущая любовь. Летит она из неведомых далей и потом рассыпается на множество вот этих неоглядных звезд. Трепещут они, неугасимо горят в недосягаемой, всегда загадочной вечности.
"Звездопад", мне представляется, был "перевалом" в литературной судьбе Виктора Астафьева. Мальчишка с Енисея, сирота, фэзэушник, солдат, инвалид, рабочий-подсобник, сотрудник районной газеты, автор первых рассказов-зарисовок, объединенных под одной крышей первой тоненькой книги, слушатель Высших литературных курсов - прорывается на страницы толстых литературных журналов, вот уже 30 лет он, пожалуй, самый читаемый автор.
Я считаю свою литературную судьбу удачливой. Некоторые друзья называют меня "литературным баловнем", и в этом, пожалуй, есть резоны.
Учиться, не остаться литературным полудикарем... стать профессионально читающим, думающим и работающим - вот какую задачу должен был решить я, иначе мне, полуграмотному человеку, был бы конец как литератору.
Наибольший общественный резонанс получило в свое время повествование в рассказах "Царь-рыба", опубликованное впервые в журнале "Наш современник" 20 лет назад. Критическое неприятие расточительства, показухи, вранья, варварского отношения к природе, да и к самому человеку сложилось в читающей среде: книга Астафьева послужила благодатным поводом проявить свою гражданскую позицию. Сам Астафьев через 10 лет в одном из своих рассказов признавался, что не ожидал такого приема "Царь-рыбы", да и не очень-то он жаловал это свое самое шумное произведение. Работа шла тяжело, многое приходилось переделывать по требованию редакторов. Книга вышла композиционно рыхлая: тут и лирический рассказ, и публицистический очерк, и детективная история, и "крутой" сюжет про любовь на фоне дикой природы. И все же, перечитывая сегодня повествование, с восхищением думаешь: "Как это вкусно написано! Это не тонкая ресторанная гастрономия и сплошной изыск, а настоящая рыбацкая уха, которая варится из всего того, что дал щедрый еще в те годы Енисей, без счету и меры".
Вывалив из корзины на приплесок еще живых, но уже вяло пошевеливающихся стерлядок, дежурный крепко зажимал голову крупного, пьяно бунтующего налима и через жабры вынимал крылато развернутую, медово-желтую печень, по-здешнему "максу"... Управившись с мелочью, дежурный цеплял рукой за крышку жабры нельму, волок ее, сорящую по песку серебром чешуи, в воду и острым ножом тонко прочеркивал нежно-белый упругий живот рыбины. Очень важный период - заправка ухи: обваренную максу вынимали черпаком, кидали в котел и перетирали вместе с луком. Желтую, парящую жижицу затем вытряхивали обратно в котел, и дивно сдобренная, без того валящая с ног сытным ароматом уха обмирала в котле, словно вытронувшее сдобное тесто, готовое в любой миг полезть через край от силы, его распирающей, и полной вызрелости.
И последующие произведения Виктора Астафьева сразу становились на редкость актуальными, словно по заказу написанными. Это случилось и с "Печальным детективом", написанным в середине 80-х, и с романом "Прокляты и убиты", публиковавшимся в годы подготовки к празднованию 50-летия Великой Победы. В последнее десятилетие законом литературы, еще советской и уже постсоветской, стала правда жизни - непременно грязная, горькая, злая, беспощадная. Феномен Астафьева в том, что он и здесь попал в яблочко, опубликовав своеобразную дилогию о войне в журналах "Знамя" в 1995 году (повесть "Так хочется жить") и "Новый мир" (повесть "Обертон") в 1996 году. Здесь и прежний Астафьев с его уникальным запасом жизненных наблюдений, живым, грубым, но точным, "вкусным" словом, и новый - с упреками русскому народу за его долготерпение и покорность, с карикатурами на нынешних, неугодных Астафьеву лидеров провинции.
...После горького хочется холодной чистой воды; вот так же потянет вдруг к книге Виктора Астафьева, которую он писал всю жизнь. Она называется "Последний поклон".
И решил тогда: буду писать книгу и ничего не выдумывать. И писать не о том, как там на протяжении веков и формаций брат брата преследует, как отец насилует дочь свою, как злоба раздирает людей - есть у нас и такая литература. Писать просто: о бабушке и дедушке, о том, как гряды полили, как рыбу удили, как обыкновенная жизнь шла на этой обыкновенной земле.
Недавно на праздновании 50-летия Красноярской писательской организации Виктор Петрович Астафьев был назван писателем с мировым именем. Прозвучало это странно и не к месту, как если бы назвали его героем Гваделупы. У Виктора Астафьева своя судьба, свой путь в литературе. И свой читатель, которому все труднее поспевать за эволюцией писателя.

Ваш профессор Н.