К 100-летию начала первой русской революции
Ровно сто лет назад произошли события, которые резко изменили весь ход истории России. Сейчас, отбросив идеологическую мишуру прошлых десятилетий, можно с уверенностью сказать, что 9 января 1905 года - одна из самых трагических дат XX века. Ведь именно Кровавое воскресенье стало началом эпохи глубочайшего политического раскола, раздвоения нашего общества, преодолеть которые мы не можем до сих пор. Да, противостояние власть имущих и народа было на протяжении столетий, но именно с того январского дня оно стало кровавым в полном понимании этого слова.
К сожалению, во многих даже современных публикациях прослеживается концепция, заложенная "Кратким курсом" истории ВКП(б), в котором утверждалось, что царское правительство сознательно спровоцировало народное шествие к Зимнему дворцу, намереваясь устроить массовый расстрел демонстрантов и тем самым в зародыше подавить народную революцию. Из учебника в учебник перепечатываются написанные более пятидесяти лет тому назад утверждения: "Документы из секретных архивов царского правительства полностью раскрыли историю кровавой провокации царизма. Теперь нет никакого сомнения в том, что Гапон выдвинул идею шествия к царю с ведома самих царских властей". Хотя общеизвестно, что никаких документов, даже косвенно подтверждающих идею правительственного сговора с возглавляемым Георгием Гапоном "Собранием русских фабрично-заводских рабочих", найдено не было, а искали их сразу после революции долго и упорно.
События начала января 1905 года развивались так стремительно и непредсказуемо, что ни сами рабочие, ни царское правительство, ни революционные партии не успевали осмыслить и правильно отреагировать на них. 3 января прекратили работу рабочие Путиловского завода, а уже 7 (в самый пик церковных праздников!) стачка петербургских рабочих стала фактически всеобщей, охватив все крупные, средние и большую часть мелких предприятий. Число бастующих, по данным полиции, превышало 150 тысяч человек. Полицейские сводки этой недели мало чем отличаются от сводок предыдущего месяца - никаких стихийных митингов и столкновений, но столица империи оказалась в состоянии полного экономического хаоса.
И еще один небольшой штрих к стремительно развивающейся ситуации: в книжных магазинах за неделю скуплены все портреты царя. Забастовочное движение развивается совершенно стихийно, не имея никакого влиятельного руководящего центра. Петербургский комитет большевиков попытался сделать все, чтобы удержать рабочих от верноподданнического шествия к Зимнему дворцу, но их организация была слишком малочисленна и ослаблена расколом. Разрозненные и раздираемые внутренними конфликтами ячейки партий эсеров и меньшевиков не могли играть серьезной роли ни в ходе забастовок, ни при подготовке к предстоящему шествию. Да и роль Георгия Гапона в этих событиях сильно преувеличена. Созданное им "Собрание русских фабрично-заводских рабочих" ни в коей мере не может считаться инициатором вспыхнувшей стачки, хотя его влияние на сознание рабочих в те дни было велико. Ведь именно в здании, где размещалось "Собрание", накануне шли непрерывные рабочие митинги, а трагическим утром 9 января возле него выстраивались колонны демонстрантов для шествия ко дворцу. Однако и сам Гапон, и руководители "Собрания" были напуганы размахом забастовочной стихии и, вероятнее всего, не понимали, как можно руководить ею. Руководители и активисты "Собрания" - квалифицированная кадровая рабочая аристократия - были типичными реформаторами, открыто отрицающими какую-либо революционную борьбу. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что хотя к Зимнему готовились идти рабочие, выдвигавшие свои пролетарские лозунги (8-часовой рабочий день, установление демократических свобод, созыв Учредительного собрания), на самом деле за царской милостью в их лице шла вся многомиллионная верующая в высшую справедливость "помазанника божия" патриархальная Русь. В сохранившихся отчетах полицейских отмечается, что настроение на рабочих окраинах приподнятое и радостное, из сундуков достают спрятанные после праздников "лучшие" одежды, так как собрались идти к царю семьями и готовятся к этому шествию как к крестному ходу. Крепятся к фанерным доскам и украшаются цветочными гирляндами купленные портреты царя-батюшки, вынимаются из красных углов передаваемые из поколения в поколение иконы, работают почти до трех часов ночи все прачечные и бани - они хотят предстать перед НИМ чистыми. Короткая, но характерная запись из донесения: "Питейные заведения третий день пусты и частично закрыты".
Ранним морозным утром на окраинах столицы Российской империи начали собираться огромные толпы людей. Возбужденные и взволнованные предстоящей встречей с царем, одетые в свои лучшие одежды, они чинно и не суетясь выстраивались в колонны, которые с пением псалмов и "Боже, царя храни" начали свое движение к центру города. Впереди некоторых колонн шли священники, а перед священниками - полицейские, останавливавшие экипажи и пропускавшие вперед "крестный ход". По мере движения к ним присоединялись все новые желающие увидеть царя. Разведенные мосты, отряды солдат и казаков останавливают многих, но не всех: в толпе мгновенно распространяется слух: "Царь ждет!" И, обходя солдатские заслоны по льду застывшей Невы, сотни манифестантов пробираются к площади Зимнего дворца, где их уже ждет "царская милость"...
Что же в эти дни происходило по другую сторону баррикад? Как и в случае с теми 140 тысячами идущих навстречу с ним рабочими, огромную роль в мировоззрении Николая II и всего его окружения играла вера. Если рабочие верили в доброго, справедливого и богоизбранного царя, то сам Николай верил в собственную богоизбранность и бесконечную преданность народа своему царю. С его точки зрения, народ был просто обязан любить его, не требуя ничего взамен. Обоснованию ненужности перемен была подчинена и историческая концепция царя ("у нас не было феодализма, всегда было единение и доверие"), соответствовавшая почти общепринятому в дореволюционной историографии представлению о традиционном отсутствии противоречий политических интересов в русском обществе. Царская семья жила в атмосфере подозрительности и недоверия ко всему своему ближайшему окружению и, как ни парадоксально это звучит, верила лишь в безграничную любовь народа к себе. Воспринимая эту любовь как абсолютно должное, своим личным долгом Николай считал обязанность передать своему сыну Алексею унаследованную от отца власть в полной ее неприкосновенности. Царь и его семья, изолированные охраной и великосветским окружением, естественно, не могли объективно оценить весь трагизм ситуации.
Но что же делали люди, профессионально отвечающие за порядок в столице и во всей стране? Увы, они тоже находились в плену царских иллюзий. Правительственный бюрократический аппарат воспринял всеобщую стачку столичных рабочих как гром среди ясного неба. Столичные полицейские чины имели весьма слабое представление о развитии рабочего движения, не предвидели его бурной вспышки, а главное - не имели никаких планов на этот случай. Правительство не разработало никакой принципиальной программы по рабочему вопросу, законодательные акты были посвящены второстепенным проблемам, никакие серьезные мероприятия по поводу рабочего движения не намечались и не обсуждались. Полицейское начальство Петербурга с начала стачки и вплоть до ее трагического исхода не получило от Министерства внутренних дел ни одной бумаги или предписания и руководствовалось взглядом министра "о невмешательстве в эту забастовку ввиду ее мирного течения и отсутствия насильственных действий". Катастрофа назревала, и вот 7 января спячка властей резко сменилась лихорадочными суматошными действиями, не имевшими опять же никакого стратегического плана. Дело было в том, что 6 января Гапон выступил перед рабочими с призывом идти общим шествием к Зимнему дворцу - решение об этом было принято накануне верхушкой его организации. Утром к столичному градоначальнику И. А. Фуллону явился начальник штаба войск гвардии генерал Н. Ф. Мешетич и заявил, что "Петербург объявляется на военном положении и высшая власть переходит к князю Васильчикову - начальнику гвардейского корпуса".
Вечером под председательством князя состоялось второе заседание городских властей с участием полицейских чинов и гвардейских офицеров. Город был разбит на восемь районов, но перед войсками никаких конкретных задач не ставилось, кроме обычного в таких случаях "поддержания порядка". По воспоминаниям очевидцев, "было решено не допускать рабочих манифестантов далее известных пределов, находящихся на Дворцовой площади. Все совещание носило совершенно спокойный характер. Среди представителей МВД и в объяснениях начальника штаба не было ни малейшей тревоги".
Сразу после совещания министр внутренних дел П. Д. Мирский отправился в Царское Село, куда еще 6 января выехала царская чета "во избежание ненужных эксцессов", для доклада. В тот же вечер педантичный Николай записал в своем дневнике: "Со вчерашнего дня в Петербурге забастовали все заводы и фабрики. Из окрестностей вызваны войска для усиления гарнизонов. Рабочие до сих пор вели себя спокойно... Мирский приезжал для доклада о принятых мерах". Эта запись подтверждает тезис о том, что царь не услышал в этом докладе ни о каких чрезвычайных планах и, как все его окружение, не представлял себе всей опасности создавшегося положения. Вернувшись после аудиенции, министр успокоил своих подчиненных: "Все меры приняты. К центру города рабочие не будут допущены. Есть все основания думать, что завтра все обойдется благополучно".
Так кто же отдал приказ стрелять по празднично одетой толпе, несущей портреты императора и распевающей "Боже, царя храни"? А никто! Приказа об открытии огня не отдавал никто из высших полицейских или военных чинов. Никто из них не смог осмыслить этого принципиально нового явления, понять его огромную важность или даже задуматься об этом. Было принято простейшее решение в духе вековой царской традиции: "Не пущать!" Вызвать войска, чтобы не пускать народ не только к царю, но и на Дворцовую площадь, ибо это есть бунт! Только так оценивала высшая политическая элита мирное шествие мужчин и женщин с петицией к царю, в которой не было ничего, кроме просьб о помощи и сострадании.
"Что касается стрельбы, то это неизбежное последствие... - пояснил присутствующим на заседании чиновникам начальник штаба войск гвардии генерал Мешетич. - Существуют на этот счет точные правила, и, если толпа, несмотря на троекратные предупреждения, не желает расходиться, а напирает на войска, даются определенные сигналы, а затем стреляют..." Довод для оправдания кровавой трагедии более чем убедительный: во всем произошедшем виновата существующая инструкция! И, главное, что это было так на самом деле.
Никаких документов, подтверждающих то, что правительство сознательно готовило применение силы против манифестантов, найдено не было. Просто правительство не знало других способов общения с народом, кроме насилия. Громадные политические последствия всего произошедшего власть имущие поняли только после того, как снег перед Зимним дворцом обагрила кровь фанатично верующих в царскую милость людей. Да и то далеко не все. Вечером Николай записывает в дневник: "В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были (!) стрелять в разных частях города; было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело".
Расстрел "крестного хода" к царю в сознании русского человека был подобен убийству просящего милостыню нищего на церковной паперти за то, что он протянул руку за помощью. Это был момент, когда Николай мог полностью избавиться от так тяготившего его бремени управления государством, сохранив или даже приумножив все причитающиеся ему царские привилегии. Располагая таким колоссальным политическим кредитом у российского народа, царь мог бы продлить существование монархии еще на многие десятилетия, передав своему сыну управление великой страной, как он и мечтал.
Через тринадцать лет, когда в подвале Ипатьевского дома будут в упор расстреливать из наганов его, его жену, двенадцатилетнего Алексея, четырех его дочерей, прислугу и лечащего врача, он, наверное, так и не поймет, что это, возможно, плата за пролитую невинную кровь на Дворцовой площади. Но даже если поймет, то будет уже поздно - ведь раскаяние так и не наступило. Кровавый молох, выпущенный на свободу 9 января 1905 года, уже носился над страной, требуя все новых и новых невинных жертв. Ведь когда рушится вера в справедливость существующего миропорядка, под ее обломками гибнут миллионы.
Виктор ПРОХОРОВ. Преподаватель Сибирского политехнического колледжа