Война полыхала кроваво-красным пожаром. А в глубоком сибирском тылу дети вместе со взрослыми взволнованно прислушивались к военным сводкам по радио: "Как там на фронте?" Сообщения были скупы и не очень понятны: красноармейцы наносили сокрушительные удары по вражеским полчищам, но почему-то отступали и отступали, оставляя один город за другим. Дворовые "стратеги" объясняли:

 

"Вспомните 1812 год! Барклай де Толли заманил французов в глубину России, Кутузов отдал Москву, а потом?.. Гнали их до Парижа". Ребятня не теряла уверенности в скорой победе. Собравшись во дворе, в один из первых дней войны, мальчишки с боевым задором кричали: "Да наши фашистов шапками закидают!" Из подъезда выскочил Жека: "Летчик Николай Гастелло совершил таран! Горящий самолёт направил на колонну немецких танков и подорвал их!" "Ура! Ура герою! Молодец!" - каждый из мальчишек, кажется, готов был тотчас броситься на фронт, защищать Родину. "Ведь он разбился? Погиб?" - тихо спросила Ляля. Дети примолкли. Может, в эту минуту они впервые осознали, что бой, битва с врагом - не только подвиг, но и смерть. Шли месяцы. Жестокая смертельная война все длилась и длилась.

Быстро менялась жизнь. Рушился привычный мир. Всё реже затевались игры во дворе. У детей появились иные заботы.

"Что ты сделал для фронта?" - требовательно спрашивал каждого повсюду развешанный плакат. На фронт шли и шли эшелоны с красноармейцами и оружием. Назад возвращались санитарные поезда с тяжело раненными бойцами и товарняки с беженцами. Боль, кровь, страдания... Больницы были переполнены. Городские власти распорядились приспособить под госпитали наиболее удобные для этого школы. Школьники занимались в три смены, до поздней ночи. В классах холодно. Сидели за партами, не раздеваясь. На большой перемене, притихнув, терпеливо поджидали, пока классный руководитель и буфетчица раздадут каждому по крохотной булочке и стакану солодового "молока".

Сегодня Жека и Ляля бегали по магазинам: нужно было узнать, где что "дают". На хлеб, масло, крупу, сахар выдали продуктовые карточки. Чтобы "отоваривать" их, снова приходилось стоять в долгих очередях. Но чаще всего купить удавалось только хлеб. Картошка с хлебом стали единственным блюдом на столе. Жить можно. Лишь бы не потерять карточки на хлеб да вырастить картофель.

За окном мела метель. Зима пришла незаметно, без радости. Накануне Ляля с группой одноклассников ходила в госпиталь. И теперь рассказывала брату, как помогали санитаркам ухаживать за ранеными, под диктовку писали письма их близким. А кому-то письмо послать было некуда: родные места оккупированы фашистами, и живы ли мать, жена, дети - неизвестно. Девочки устроили маленький концерт: читали стихи, пели. Хотелось отвлечь бойцов от грустных мыслей и боли.

Мама вернулась со службы, как обычно, затемно. Усталая, озабоченная, невесёлая. Папа приезжал глубокой ночью и на рассвете уезжал. Иногда ночевал на заводе. Дети его почти не видели. Он был занят размещением эвакуированного с запада военного завода. Фронту срочно - жизнь или смерть - нужны были танки, орудия. И рабочие спешили выполнить жесткий заказ Родины.

Немного передохнув, мама выдвинула ящики комода и принялась разбирать его содержимое. Нашла лоскут плотной шёлковой ткани, подала дочке: "Сошьешь кисет под табак?" - "Конечно. Мы шили кисеты на уроках труда". Справилась быстро. Мама продолжала внимательно осматривать белье и одежду. Что-то убирала в комод, часть откладывала в сторону. "А это зачем?" - удивилась Ляля, указывая на отложенную высокую стопку. "Завтра отнесу в Фонд обороны. Уже морозы. Кому-то из бойцов пригодится теплая одежда". "Милая, милая, добрая мама. Не в первый раз идет она в Фонд обороны", - молча, с одобрением смотрели на неё дети. Они знали: вещи в магазине не продают, знали, как трудно жить семье, но если надо бойцу, на фронт, - ничего не жаль.

Еле-еле светила лампочка. "А мне ещё задачки по математике решать..." - вынул тетрадку Жека. Ляля, пристроившись поближе к свету, развернула газету. И сразу бросился в глаза заголовок, напечатанный крупным шрифтом: "Таня". Воцарилась тишина. Но ненадолго. Раздались странные всхлипывания. Брат поднял голову: "Ты что?" Сестра плакала, закрыв лицо руками. "Доченька, успокойся", - подошла мама. "Ой, я прочитала: фашисты повесили девушку-партизанку. Ее били, раздели, босиком гнали по снегу к виселице. Она назвала себя Таней. Больше о ней ничего неизвестно".

Через несколько дней вся страна узнала о трагической гибели 18-летней московской школьницы Зои Космодемьянской "Тане", схваченной гитлеровцами при выполнении боевого задания в деревне Петрищево Московской области. Поджигала крестьянские дома, где разместились на постой фашисты.

Враг подходил к Москве. "Почему? - думали дети, - ведь Красная Армия - всех сильней!" Ответа не было.

Шли на фронт эшелоны с бойцами. Среди них и Толя, мамин брат. Он служил в армии, на Дальнем Востоке. Получив телеграмму, папа сказал, что расписания движения воинских составов нет и, возможно, придется ждать всю ночь. Но это не остановило Лялю и Жеку: "Дядя едет на войну. Мы тоже хотим попрощаться с ним".

Томительное многочасовое ожидание эшелона в белёсом сумраке вокзала несколько развеялось нечаянной встречей. "Симочка, Симочка!" - раздался чей-то голос. Из скученной людской тесноты выбрался молодой человек, бывший одноклассник. "Ох, Игорь! Сколько лет, сколько зим... Ты почему здесь?" - "Жду эшелон. На фронт. Мама провожает. Остается одна". "А институт?" - махнул рукой. Мимолетная радость с привкусом горечи... И тут же в возникшей сумятице круговерти потеряли друг друга.

Прибыл воинский состав. Выскочил из теплушки Толя. Худенький, в шинели не по росту... Едва успели расцеловать, передать немудрящий гостинец - провизию. И уже команда: "По вагонам!" Вслед уходящему эшелону неслись рыдания и крики: "Прощайте, родные! Возвращайтесь живыми, с победой!"

Никто не знает, какая судьба ждала воинов-мальчишек...

Толя был ранен. Попал в плен. Из хозяйства гроссбауэра, куда попал в работники Толя, им с товарищем удалось бежать. После многих мытарств добрались до своих. Да угодили снова за колючую проволоку как изменники и предатели - благодарность Родины-матушки за пролитую кровь. И осталась коротенькая жизнь - не жизнь, кочки да ухабы.

Но пока об этом никто не знает, пока все - в туманных далях. Все впереди.

Приближался 1942 год. До конца войны оставалось более трех лет. Сколько ещё людей погибнет в жестоких боях? Придёт черед и Александру Матросову, парнишке из детского дома, в порыве отчаяния закрывшему своим телом амбразуру вражеского дзота у безвестной деревни Чернушки. И казненным в Краснодоне молодогвардейцам и многим, многим другим, никому неизвестным. Где-то покоятся их косточки? Несбывшиеся мечты, надежды... Никто не подойдет с поклоном к могилкам, не посадит цветок. Останется лишь безутешная память близких.

 

 

Вяля, иди сюда, нам доплатное письмо!" - прокричал из коридора Жека. Когда увидела затёртый, измятый, перегнутый вдвое конверт, радость сменилась брезгливым удивлением: "Сомнительно. Кто мог послать нам письмо в грязном конверте без марки? Глупая шутка! Мальчишки придумали, - с возмущением решила она. - Ещё и платить за такое подозрительное послание". "Письмо издалека, - убеждал детей почтальон. - Обратный адрес: Ленинград, а почтовый штамп Тобольска. Похоже, долго путешествовало в чьем-то кармане". "Ленинград? Там же Муся!" - спохватилась Ляля. Судьба бедолаги была решена. Но вместе с ним поселилась в доме изматывающая, неизбывная тревога.

Развернув письмо и странно замерев над маленькой фотокарточкой, схватилась за голову и отчаянно заплакала мама. "Что, мама, что?" - растерялись и Ляля, и Жека. "Ах, детки, в Ленинграде-то - настоящий голод, а мы ничего не знали. И Муська умирает от голода".

Младшая мамина сестренка, Муся, училась в ленинградском институте. На каникулы приезжала к нам. Поезд только подходит к платформе, она уже в тамбуре, в дверях. Молодая, красивая, с подарками. Ляле - большая кукла или плетеная из золотистой соломки корзинка с крышкой, Жеке - гармошка. Смеется: "В Вятке купила".

"Ужас, какой ужас! У нее полное истощение, дистрофия. Ей - двадцать четыре года, а на фото... Взгляните". Из-под надвинутого на лоб берета, с изможденного старушечьего лица смотрели умирающие глаза. Не сдерживая слез, мама вслух перечитала написанные карандашом, местами стёршиеся строки: "В нашей большой коммунальной квартире все умерли. Недавно похоронная команда вывезла трупы. Остались в живых я и соседка. Сыночка взяли в детский дом. Там кормят. Есть надежда. Муж на Ленинградском фронте, где-то близко. Но адреса нет, не могла сообщить даже о смерти его мамы. Немцы наступали стремительно, она пешком бежала с дачи с кошкой и чайником. Через месяц умерла. Мне есть нечего, кроме комочка хлеба в день, похожего на глину. Кажется, не выдержу, умру. Пришлите, пришлите, пожалуйста, сухарей..."

Над этим письмом пролито было еще немало слез... Но тут, спохватившись, мама вскочила: "Дочка, скорей на почту, пока не закрылась". Протиснулись к окошку: "Посылка в Ленинград? Еще чего? Не принимаем". У начальника почты узнали то, о чем молчали газеты и радио: Ленинград - в блокаде, ни посылки, ни письма туда не идут.

"Что будем делать?" - волновалась Ляля. "Остается лишь надеяться на судьбу и молить Бога о спасении", - тихо промолвила мама. Вернулись с почты ни с чем. Упала на души тяжесть.

Но город выжил. Чудом вынесла Муся голод и холод блокады, нечеловеческое, дикое существование. "Осталась жива благодаря артисту балета. Он устраивал вечеринки с мужской компанией, утром просил нас с соседкой убрать комнату. Хватали кусочки хлеба, огрызки сыра, колбасы... Не брезговали, ели все, вылизывали тарелки с остатками соуса, прилипшими икринками. Объедками и спаслись от смерти", - смеясь сквозь слезы, сообщала она после снятия блокады в долгожданном письме. А Жека задумался: "Люди умирали от голода, а у артиста - вечеринки, деликатесы..." "Ах, сынок, страшно об этом подумать. Слава Богу, что кто-то выжил, жива Муся".

Но до горчайше-успокоительного известия были долгие месяцы мучительной безвестности.

 

 

Ясным розовым утром шли они на станцию по лесной тропинке. Папа нёс чемодан. Ляля с Жекой рвали цветы: огоньки, колокольчики, ромашки... Мама складывала из них букетик. Дышали свежим воздухом берёзового леса, ароматом трав. Настроение у всех было лёгкое и светлое. С этим же лёгким, радостным настроением ехали, возвращаясь с дачи в город, на "передаче". Так называли тогда пригородные поезда.

Паровоз, пыхтя и отдуваясь, с яростным скрежетом вертел колёсами и тянул за собой в клубах чёрного удушливого дыма зелёные вагоны.

Дорога долгая, но скучать не пришлось. Впечатлений накопилось много, и дети наперебой рассказывали о них . "Помнишь наседку? Металась по двору с цыплятами и испуганно кудахтала". И раскручивалась история про коршуна, кружившего в небе, распластав крылья. Внезапно и стремительно хищник упал вниз, хотел украсть цыплёнка, а дети закричали и отогнали его прочь.

"А змея? Нехорошо было, стыдно", - вмешалась Ляля. Пошли однажды в лес за железнодорожной насыпью. Через рельсы ползла змея. Мальчишки стали бить её палками, девочки с визгом разбежались в стороны. Оказалось, это уж, он безвреден. А в жаркий полдень купались на речке. Вода прозрачная, видны ракушки, рыбки. Во все стороны летят брызги, разносятся восторженные крики... Так весело играть! Ляля и Жека смеялись, вспоминая, как поджидали маму и папу, взбираясь на плетень и вглядываясь в даль, куда убегала дорога. Боялись, вдруг не приедут! И мчались навстречу, завидев их, с невыразимым облегчением, счастливые.

Родители слушали и отдыхали душой. Многомесячное напряжение и непокой отпустили. Закончилось строительство военного аэропорта, где они работали. Позади жизнь в военном городке, в большой новой неуютной комнате, обихоженной без любви. Две кровати, стол да пара стульев. Кратковременное жильё. Несколько раз Ляля и Жека отважились побывать там, хотя поездки эти не поощрялись. С отчаянной решимостью, но и чувством опасливости "предприятия" пускались в путь. Одни. Вокзал, полупустая "передача", пешком километра полтора... Везли с собой книги, настольные игры. Но друзей нет. Было скучно. Рядом с городком тянулась железнодорожная насыпь, мчались и мчались на запад товарняки. Местность вокруг неприглядная. Редкий, мелкий и тощий кустарник, колдобины, серая от пыли трава. Погулять негде.

Как-то вела их мама в столовую. Неожиданно задержала протянувшаяся поперёк с унылой жуткостью длинная траурная лента угрюмо молчаливых людей, тягучее шарканье ног по щебёнке. "Это заключённые? Куда их ведут?" - прошептал Жека. "На работу". - "Вредители, преступники - на важной военной стройке?" Мама заметила настороженно-испуганные лица детей: "Нет, не вредители. Провинившиеся. Кого-то за прогул, кто-то подрался, кого-то за мелкое хулиганство арестовали. Суд наказал принудительными работами. Трудятся добросовестно". Давний, горчинкой отзвучавший разговор.

За окном вагона проплывали леса, то берёзовый, то сосновый, изредка встречались деревеньки, стадо в низине, на лугу. Мерно постукивали колёса. Было воскресенье, 1941 год, 22 июня.

Приехали. Вокзал. Спустившись на перрон, почувствовали, что-то произошло. На лицах людей растерянность. Необычная тишина. Сразу охватила неясная тревога: "Что случилось?" "Война, война!" - вразнобой ответили взволнованные голоса с платформы.

И внезапно потускнел мир. Мгновенно и несказанно изменились лица мамы и папы. "Ах, вовремя подгадали", - заметил он. Ляля и Жека притихли и загрустили. Вчера громко и бодро распевали: "Если завтра война... будь сегодня к походу готов!" И не подозревали, что война подкралась жестоким нелюдем, сторожит у порога. Врасплох, буднично наступило это "завтра". Без "грохота огня и блеска стали" началась для детей, живущих далеко от мест сражений и бомбёжек, страшная война.

 

 

Разноголосица войны, горький, полынный дым её скоро докатились до далёкого тылового города. Появились первые эвакуированные люди, испытавшие ужасы войны и бежавшие от фашистского плена. Среди них - пожилая мастерица, шляпница из Одессы. Она успела прихватить с собой шляпную болванку и несколько фетровых заготовок.

Военный вихрь не раскидал ещё семью Ляли и Жеки. Все были живы, здоровы. И молоденькая мама заказала себе шляпку. Совершенно одинаковых шляпок оказалось две. Отличались только цветом и очень напоминали фески, шапочки с кисточками на макушке, которые носили турецкие солдаты и чиновники.

"Привередливой" заказчице они не понравились, хотя мастерица уверяла, что фасон самый модный и шляпки маме к "лицу", и она непременно должна взять обе. Чтобы не огорчать старушку, мама купила их. Носить, конечно, не стала. Так и валялись бы они "невостребованными". Но Ляля, оставшись дома одна, то и дело примеряла их. Неважно, что шляпки были ей велики и сползали до бровей. Так хотелось пофорсить перед дворовой ребятней. Но подходящего предлога не было: не играть же в казаков-разбойников или скакать с мячом в шляпке.

Вдруг нежданно нашлись и повод, и наперсница. На воротах дома появилось объявление: "Желающие записаться в тимуровцы должны обратиться в райисполком, комнату N 5". "Аркадий Гайдар! "Тимур и его команда!" - Ляля сразу зажглась таким желанием. Ира, подружка, отнеслась к затее без всякого энтузиазма, вела себя как-то уклончиво. Пришлось убеждать: "Интересно! Будем помогать, делать доброе дело... И шляпки наденем". Против последнего довода подружка не устояла. Ведь и она не раз крутилась в шляпке перед зеркалом вместе с Лялей. Девочки принарядились. Перед служащей 5-й комнаты предстали в полном параде. Записывая их, та спросила: "Вы сестренки?" - "Нет". "Очень похожи", - заметила женщина. Снабдив их длинными списками, поручила проверить, проживают ли по данным адресам указанные в них люди.

Два "тимуровца" в шляпках отправились выполнять задание. Они бегали по этажам из квартиры в квартиру, из подъезда в подъезд. Раскраснелись, устали. Надоело отвечать на один и тот же вопрос: "Вы сестренки, да?" Подружки недоумевали: Ира - белокурая, с серыми глазами, а Ляля - темноволосая, черноглазая... Совсем разные. "Это шляпки виноваты", - сообразили наконец девочки. Они и вправду, напоминали двух близнецов, двух маленьких деловитых турецких подданных. Фески поминутно сползали на глаза, лился пот по истомленным личикам.

Выполнив работу, вернулись в исполком. Там, похвалив, вручили девочкам жестяные миски. Брать их "тимуровцам" не хотелось. Что за вид? В руках у "нарядных барышень", какими воображали себя Ира и Ляля, грязные, покрытые слоем пыли, миски... И трудились не ради них! Но отказаться неудобно.

Мальчишки во дворе встретили подруг хохотом: "Смотрите, смотрите, - кричали они, - турки с мисками идут!" Пофрантить не удалось. Как нарочно, шляпки снова сползли на глаза. Поправляя их грязными от мисок руками, девочки перемазали лица и были пресмешны. Конфузом обернулось намерение пощеголять и "задать тон".

И дома забраковали миски, хоть Ляля пыталась убедить, что они вполне пригодны для супа или каши. Практичный Жека налил в них воду, и потекли ручейки сразу изо всех швов. Миски решили выбросить.

Так нелепо закончился для подружек день больших ожиданий. Вскоре Ляля забыла о шляпке с кисточками и о затее с "тимуровцами". Случилось непонятное. Исчезли Ира и тетя Лиза, ее мама. Пополз слух, что их тайком выселили в Казахстан и ночью вывезли из квартиры мебель. Недавно умерший отец Иры был русским, а мама - немкой. Потихоньку от всех Ляля с Жекой обсуждали происшедшее, горевали о подружке. Немцы, фашисты, напали на нашу страну. Идёт война, гибнут люди. Но трудно поверить, что тетя Лиза - шпион и враг.

Потом и другие суровые и тревожные события, от которых щемило сердце, захватили детей.